Денис Ратманов – Смейся! (страница 23)
Натка собиралась сегодня поторговать, но, видя, что подруге нужна поддержка, осталась и решила пожертвовать заработком.
В пятой десятке были только студенты с фамилиями на букву К. То есть Наташа должна быть в шестой десятке, как она и предполагала.
— Немного осталось, — подбадривала ее Натка. — Держись, я с тобой!
Артем таскался хвостиком и канючил, его было решено простить — но до первого косяка.
Чем ближе к часу икс, тем медленнее тянулось время. Видя, как взвинчена Наташа, Артем и Натка ходили на цыпочках. Хотя Артем должен был пойти в группе с Наташей, он нервничал меньше. Она специально прислушалась к его чувствам: да, меньше. Если не поступит, это не будет для него трагедией. А для Наташи будет, потому что театральный — мечта, эта идея стала несущей конструкцией ее жизни.
Столько времени потрачено, столько сил и денег!
И вот наконец вышла пятая четверка, Наташа с замирающим сердцем приготовилась, но на пороге появилась Тамара Львовна, воздела руки.
— Внимание! — громко проговорила она, перекрывая гул. — Прошу тишины, важное объявление!
Наташа похолодела, вцепившись в подругу. Артем сжал ее предплечье. Тишина воцарилась такая, что слышен был шелест листьев.
— Мастера приносят извинения и просят передать, что они уходят на обеденный перерыв…
Донесся чей-то протяжный стон. Наташа закрыла глаза, шумно вдохнула и выдохнула. Жутко хотелось заорать…
— Через полчаса я приглашу следующую десятку.
Как только закрылась дверь, Артем выругался, как и некоторые абитуриенты из шестой десятки. Изначально понятно, что у преподов должен быть обед, но он выпал так… Так, как когда стоишь в очереди за чем-то жизненно необходимым, долго стоишь, изнываешь, и именно перед тобой это нужное и важное заканчивается.
Ну ё-моё!
Натка встряхнула ее и проговорила, заглядывая в глаза:
— Только не психуй. Только подумай, что ты пойдешь сейчас, а всяким Яковлевым до вечера мучиться.
— Не легче от этого, — вздохнула Наташа и уселась прямо на ступеньку.
— Интересно, почему так много фамилий на К? — рассуждал вслух Артем. Они тянутся, и тянутся, и тянутся…
Прошло полчаса, на пороге появилась Тамара Львовна со списком. Наташа вскочила, вытянулась в струнку, уверенная, что сейчас ее впустят, но как бы ни так! Фамилии на К все не заканчивались, потом начались фамилии на Л, и в шестую десятку Наташа не попала, проводила взглядом Артема, который заходил последним, и…
Реветь она не стала, запрокинула голову и расхохоталась. И злость, и растерянность улетучились, остался азарт, как когда выходишь на ринг к сильному сопернику: врешь, не возьмешь, мы еще потягаемся-побрыкаемся!
Всего-то сорок минут — и финишная прямая!
Как только она отпустила ситуацию, время перестало тянуться. Сменялись минуты на часах, Наташа ждала, как ждет хищник в засаде. Попыталась отправить Натку работать, но та уперлась, что будет ее ждать.
Тамара Львовна появилась в полчетвертого, зачитала список. Наташа оказалась первой. Хищно улыбнувшись, она побежала в третью аудиторию, шагнула в открытую дверь, улыбнувшись, поприветствовала экзаменаторов: уже знакомую Марину Суреновну, сегодня она была в пестром шелковом костюме, с резными длинными серьгами. Также за столом сидел Петр Оменко — пожилой седовласый мужчина с хищным взглядом; еще один мужчина его же возраста, лысый, с отечным лицом и полными, как у молодого, красными губами, и строгая брюнетка лет сорока пяти — яркая, тонкая, с алой помадой на губах и глазами, подведенными черным, но так, что это не выглядело вульгарно.
Преподаватели сидели за столом, абитуриенты занимали стулья, стоящие полукругом позади них. Таким образом, экзаменуемый будто бы выступал на сцене а на него смотрели и судьи, и зрители.
Только когда десять абитуриентов заняли свои места, Петр Алексеевич обернулся и вызвал Наташу.
Она растерялась на краткий миг, но быстро собралась; ощутила себя дурочкой, легкой-легкой, как перышко, выпорхнула на импровизированную сцену, представилась, презентовала свой фрагмент и погрузилась в роль, помня предупреждение Рассадиной, что нельзя смотреть на экзаменаторов, можно сбиться.
— Я выхожу утром из подъезда, защебетала она. — Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: «Вы сплетница!..»
Слова лились и лились. Наташа не играла, она проживала эту женщину, то повышая, то понижая голос, играя обертонами, как учила Анна Николаевна.
Зрителей не было. Была только она, и надо было убедить себя в том, что счастье — вот оно, не журавль или орел в небе, а растрепанный воробышек. Простому мужу не надо гладить и крахмалить, и много чего еще не надо…
— Соседки, те ночами не спят, — хвасталась Наташа и вдруг поняла, что забыла слова!
Они просто выпали из памяти!
— Всё думают: в какой банк… — Она запнулась на краткий миг, сбилась с ритма, но вовремя спохватилась и продолжала, заменяя правильные, но забытые слова похожими: — перевести зарплату мужа, чтоб дивиденды капали…
Дальше пошло гладко, Наташа старалась отрешиться от своей запинки, настроиться на роль, но мысли лезли и лезли — что никто не помнить текст наизусть, а значит, можно импровизировать, и чем увереннее держаться, тем лучше! Но эти-то мысли и отвлекали, и Наташа понимала, что начала за здравие, а закончила за упокой. Может, и не опозорилась, но опростоволосилась.
Потому в конце выступления потупилась, подозревая, что это провал. Уж кого-кого, а профессионалов ей обмануть не удастся. Она сфальшивила. Факт.
— Спой что-нибудь, — сказала Марина Суреновна.
Наташа настроилась на преподов, чтобы понять их отношение к себе, но ощутила страх абитуриентов, перебивающий все остальное. Или не было отношения? Какое может быть отношение к глине?
— Элла Фицджеральд. «Summertime», — объявила Наташа, чуть улыбнувшись, и запела звонким высоким голосом, представляя южное лето, и море, и Анна Ивановну Рассадину вместо мамы, а Пашку вместо папы, ей было легко-легко, и это чувство, будто перышко, летело ввысь, подхваченное порывом ветра, и каждому хотелось взлететь…
Но спеть до конца ей не дали.
— Спасибо, достаточно, — сказал Петр Алексеевич, поймал ее растерянный взгляд и добавил: — Очень хорошо.
— Злость, — сказала Марина Суреновна. — Покажи нам злость, а потом — презрение.
О, это легко! Сжав челюсти, Наташа обвела каждого мастера испепеляющим взглядом, а потом, чуть вздернув подбородок, окатила презрением, на миг забыв о своем фиаско.
— Не хотите слушать? Что же вам не так? — процедила она и отвернулась.
— Спасибо, Наталья, — сказала алогубая брюнетка. — В восемнадцать часов будут вывешены списки тех, кто принят.
— До свидания! — улыбнулась Наташа и зашагала к выходу, но спохватилась. — Извините, растерялась. — И вернулась на свое место, чтобы смотреть выступления конкурентов.
Но не смогла, поглощенная своим фиаско. Думала, что все закончилось — а вот на тебе под дых! Она вообще не запомнила, кто что изображал и как реагировали преподаватели, ее швыряло от самоуничижения до ненависти к себе. Хотелось биться головой о стену до потери сознания, кусать себя за руку — делать себе больно, чтобы боль душевная заглушила физическую, но нельзя! Надо держать лицо, тут преподаватели, с которыми, возможно, еще работать и работать.
А потом нужно как-то дотянуть до вечера, не найти себя в списках, пореветь и успокоиться. Мир ведь не рухнет. У нее еще будут три года, и в следующий раз она точно расскажет текст без запинок…
Забавная игра звуков — бес запинок.
Бес запинок овладел ею сегодня.
Чертов бес!
Как теперь дожить до вечера и не поседеть?
Глава 14
Вынесение приговора
За полчаса, когда выступали братья и сестры по несчастью, Наташа несколько раз умерла и восстала из пепла. Все, что могло в ней гореть, выгорело, она смотрела преподавателям в затылки и держала лицо, однако чувствовала, как от нее расползается липкое черное отчаяние, касается абитуриентов, и они тухнут, скукоживаются, как медузы на солнце.
Вот оно касается преподов… Нет, нельзя! Они сейчас расстроятся и всех выбракуют, и ее в том числе!
«Ну и пусть. Так им и надо, тебе-то что теперь? Пусть плохо будет всем», — зашептал противный голос, который вечно подбивал ее на глупости и гадости, но теперь Наташа устыдилась своих мыслей и закрылась.
Нет! Но как затолкать отчаяние обратно? Оно же разъест изнутри!
Наташа представила солнце, разгорающееся внутри, выжигающее черноту. Отчаянье и правда выжгло, но радость тоже сгорела, на ее месте остался серый пепел.
Наконец все отстрелялись и потянулись к выходу. На негнущихся ногах Наташа выходила последней. Мир казался черно-белым, он покачивался в такт шагам, звуки громыхали, как товарный поезд.
Гиперчувствительной героине романа положено сейчас упасть в обморок. Наташа с удовольствием упала бы в обморок, если бы могла — это даровало бы желанное забвение. Но она была не голубых, а сильных рабоче-крестьянских кровей. Обморок могли себе позволить только аристократы, а у бедных вырубился — голову разбил. Потому Наташа, наверное, не лишилась бы чувств даже от болевого шока.
Вот и сейчас ее будто бы растворяли в кислоте, но — эмоциональной. Терпи!
Как же она была благодарна Натке, подставившей плечо! Молча повиснув на ней, Наташа зажмурилась, замерла, казалось, на целую вечность. На самом деле прошло полминуты, но казалось, что за это время в ней умерло и родилось заново несколько миров. Наконец она пробормотала: