Денис Прохор – Танк по имени Лютик (страница 3)
Износкин кивнул.
– Я рюкзак оставлю?
– Назад кидай. Что там?
Износкин показал содержимое рюкзака.
– Опять лисички? На хера тебе лисички?
– Алиби. Потом на Кирова поеду. На рынок. Постою для дела посередь бабулек.
– Ловко.
Износкин стянул горло рюкзака завязками и положил его на заднее сиденье.
– Пошел?
Износкин молча кивнул и открыл дверцу. Соловец продуман. Как человек на любителя, но в своем деле дока. Износкин взял из кузова Тундры зеленый ашановский пакет с матерчатыми ручками. Посмотрел по сторонам. Рабочее утро скуластого города на берегу Оки. Все спешат, торопятся. У всех дела. Нет времени на дела других. На перекрестке Износкин подождал пока переключится светофор. Перешел через дорогу и исчез в глухих кустах акации. Узкая, виляющая тропинка вела к провалу в бетонном заборе. Здесь не было охраны и был прямой доступ на территорию областной больницы. На полпути, но план Соловца заканчивался. Износкин сошел с тропинки. Выбрал удобную позицию. Так, чтобы видеть остановку и припаркованную среди других машин Тойоту. Достал из накладного кармана афганки маленький бинокль. Смотрел внимательно и непривычно долго. Но по факту Соловец не разочаровал. Нет сильней и слабей человека с принципами. Износкин снял афганку. Аккуратно сложил и спрятал в загустевшей от молодецкого хлорофилла траве. Натянул на голову бейсболку, одел очки в толстой коричневой оправе и вытащил наружу подол вырвиглазной узбекской рубахи. Износкин снова постоял на перекрестке, не спеша, пенсионер себя выгуливает, подошел к Тойоте. В салоне Износкин натянул на руки синие резиновые перчатки. Сонная артерия на шее Соловца молчала. Износкин забрал лисички из безжизненных рук. Вернул их в рюкзак, а мертвое тело Соловца наклонил вперед, прямиком на скрещенные на руле руки. Маскировка так себе. Место оживленное. Один-два часа и кто-то обязательно поинтересуется. Или случайный прохожий или люди Соловца. Не важно. Рюкзак Износкин нес осторожно, почти на вытянутой руке. Спрятал его рядом с афганкой. Взял зеленый пакет и по тропинке, мимо мусорных баков, вошел на территорию больницы. Красная зона, где лежал Таро, находилась в старом корпусе роддома. Последние два этажа. На центральном входе охрана. Износкин обошел здание. Справа третье окно на первом этаже. Износкин оглянулся. Во дворе было тесно от листвы, особого среднерусского летнего воздуха и отсутствия людей. Осторожно Износкин открыл облупленную деревянную форточку. В комнате было пыльно, много мебели и сумеречно. Износкин выбрал более-менее крепкий стул. Достал из пакета и положил на стул, запаянный в целлофан противочумной костюм, респиратор и маску. Вроде все правильно одел. Жарко и дышать тяжело. В коридоре повернул налево к технической лестнице. Поднялся на третий этаж. Двустворчатая дверь. В дужках висячий ржавый замок. Износкину он поддался легко. Шлюзы, санобработка, три уровня безопасности – все это находилось на другом конце больничного коридора. Конкретно здесь смертельному вирусу противостояли полупрозрачные пластиковые занавески. Износкин остановился. Комнату он покинул в 9:48. Пересменка начинается в 9:50. 10 минут в зоне не будет врачей и медсестер. На всякий случай Износкин про себя отсчитал до 60. Отодвинул занавеску. Вошел в коридор. В палате тишина, несколько коек, но Износкин сразу узнал Таро. У окна, на высокой толстой подушке. В паутине из прозрачных трубок.
– Здравствуй, Таро. – респиратор голос Износкина изменил, но Таро его узнал сразу. Повернул голову. Старый отцветающий одуванчик.
– Ухо?
– Я.
– Это хорошо. Ты как здесь?
– Соловец послал.
– Понятно. – Кажется, Таро не удивился вовсе. – Сколько?
– 50 и потом 100. – ответил Износкин.
– Я больше дам.
– Я знаю.
Глаза у Таро, не смотря на болезнь и возраст, остались нагайновыми. Лишь дай поймать чужой взгляд и не отцепятся. Наружу вывернут.
– Надоело Соловцу вторым ходить. Тут такая возможность. – Таро попробовал улыбнуться. – И снова облом. Я вроде как на поправку пошел. Ну?
– Что?
– Что решил, Ухо?
Износкин подошел ближе. Над койкой склонился. Достаточно было на минуту закрыть перчаткой рот и нос, чтобы глаза Таро потухли раз и навсегда.
– Решил. Давно решил.
Наконец, Износкин увидел то, что хотел увидеть много лет назад. Таро действительно испугался. Пытался слабой рукой схватить Износкина за рукав.
– Я тебя тогда пожалел. – Сил не хватало и Таро почти шептал.
– Меня да. А Сашку моего кто? Наркоту ему кто?
– Что было то было, Ухо. Не вернешь. Ни брата твоего. Ни Сяву. Помнишь Сяву?
– Ты должен был первым идти. Не охранник. Я не хотел.
– Я знаю. Потому отпустил. Это же я отпустил тебя. Что? Что скажешь?
Износкин посмотрел на круглые часы на стене.
– Скажу, что теперь моя очередь. – Износкин наклонился еще ниже. Через запотевшую маску, через слипшиеся , как волосы на лбу мертвого Сашки, годы он видел слезы на худых и впалых щеках. Износкин выпрямился.
– Соловец в машине. На остановке у автозаправки.
– Ты его…
– Я. Теперь ровно 12.
– За брата не обижайся.
– Ты здесь ни при чем. Никто ни при чем. Вирус не выбирает. Мы выбираем. – сказал Износкин и вышел из палаты.
Вечером Износкин был в Полотняном Заводе. Поставил рюкзак на обитый жестью прилавок. Ослабил завязки. Из черной плотной темноты появился красноречивый палец Ануш. Заполз в рюкзак.
– Да ладно. – восхитился Износкин. – Ануш, откуда у тебя такая вещь?
Знаменитый палец с червонным кольцом был тщательно, с резинкой у корня, упакован в презерватив.
– Отойди. – услышал из темноты Износкин жесткий, совсем не пожилой голос. – Изделие экспериментальное. Остаточные явления могут продолжаться дольше положенного.
Наконец, палец закончил свои важные ответственные дела. Выставил на прилавок рядом с рюкзаком красный пластиковый тазик.
– Грибы сюда. Рюкзак сжечь. – сказал голос вроде бы Ануш.
– Понял. – Износкин внимательно следил за пальцем. В голове разогревалась обезьянка с барабаном.
– В следующий раз не так громко приходи. Вечером или в обед.
– Следующего раза не будет. – медленно растягивая слова, произнес Износкин.
Палец исчез, а вместо него появилось лицо Ануш. Износкин увидел его впервые.
– Ты не понял, Износкин. Вирус не выбирает. Рюкзак сжечь.
Барабан в голове Износкина замолчал. Вместо пальца, темноты и лица Ануш Износкин увидел мелкое окошко с исправно выписанными буквами: «Буду!» Износкин забрал рюкзак и сначала быстро пошел прочь, а потом и вовсе побежал. Михалыч, дом из темных крепких бревен, Надька Хохлова. Как же теперь они были далеки. Не ближе чем Альфа-Центавра или украинский Крым.
Факингшит формальности
Корнеев вызвал к себе оперативников Желткова и Щедрика.
– Дело, значит, такое, пацаны. Тема не наша, но земля наша. Даю расклад. Сегодня конторские в Слуховицах нарколабораторию принимают.
– Ого. – удивленно отозвался Щедрик. Был он молод, сух и метафоричен.
– В Слуховицах Воронов участковый. Мы здесь причем? – спросил наличествующий в природе Желтков. Человек вокруг скучного, но значимого для любой вселенной пиджака.
– Вот за что ценю тебя, Желтков. – Корнеев поерзал внутри своего гробового полковничьего мундира. – Так это за твою овальность. Как это у тебя так получается, до сих пор не допираю. И в церковь ходить и меня бесить одновременно? У тебя что под носом?
– Что у меня под носом? – спросил в ответ Желтков. – Усы вроде как.
– Усы. – согласился Корнеев. – Но кроме, помимо и прежде всего у тебя там должна быть улица Емельяна Ярославского 17 в пгт Слухавицы. Как так, пацаны? Они курсуют, а мы не в курсе?
– А мы что, товарищ полковник. – поддержал Щедрик напарника внезапным Есениным.
– Русь теперь конторская, а не васильковая. Мимо нас да к ангелам по небу летит.
Корнеев полковник был жжённый. 90-е на плечах лейтенантских вынес и выбросил. После этого жил в гармонии с мыслями в собственной голове и портретом на стене. По-отцовски вразумил молодого Щедрика.
– Государство сложить, не стишки начирикать, Щедрик. Русь, слава богу, без нас разберется. Куда и чего. Дай ей бог, Владимировне, здоровья.
– Иногда стишки государства рушат. – умничал Щедрик. Он слушал «ГорГород» и темными ночами шел уверенно к медали Калабанова.
– Знаю. Я эту ситуацию так прожил, что еле выжил. – буркнул Корнеев. – Так что пусть уж конторская чем твоя поэтическая. Здесь хлебом кормят, а не словами. Поэтому.
Корнеев слегка загустил свой обеденный много позволяющий себе и другим голос.