Денис Пожидаев – Незаменимое (страница 3)
Семён отставил миску в сторону и взялся за следующую. Работа продолжалась. До конца смены оставалось еще шесть часов бесконечной, заменимой, исчезающей рутины.
* * *
Около двух часов дня пищеблок впал в короткое, рваное оцепенение. Обед был выдан, гастроемкости отправлены в мойку, и до начала подготовки к ужину оставалось около сорока минут относительной тишины. Вытяжка продолжала гудеть, но звон металла прекратился.
Семён Лазарев сидел на жестком табурете у своего стола и просматривал дополнительные листки назначений. Их приносили из отделений после утренних обходов, когда врачи корректировали диеты новоприбывшим или прооперированным пациентам. Бумага была дешевой, сероватой, текст слепо пропечатан на старом принтере.
Семён скользил взглядом по строчкам, машинально переводя фамилии в граммы и калории. Третья палата — нулевой стол, только жидкости. Пятая палата — перевод на общий.
Четвертая палата, вторая койка. Лазарев П. И. Стол 1а. Хирургическое вмешательство.
Семён остановил палец на этой строке. Буквы не изменились, но бумага вдруг показалась тяжелой. Павел. Его младший брат.
Они не созванивались около месяца. В их семье вообще не было принято часто звонить друг другу без дела, обмениваться пустыми новостями или поздравлять с мелкими праздниками. Семён знал, что у Павла давно были проблемы с желудком, что тот постоянно глотал какие-то таблетки на бегу, отмахивался от врачей и жил в своем вечном ритме срочности. Видимо, ритм дал сбой. Довел до скорой помощи и операционного стола.
Семён аккуратно отодвинул листок. Внутри не было паники или слезливой тревоги. Была только тяжелая, сосущая неловкость.
Павел всегда был другим. С самого детства он двигался быстрее, говорил убедительнее, смотрел дальше. Он уехал из их спального района, получил хорошее образование, стал человеком, которого замечают. Руководящая должность, костюмы, машина, телефон, который никогда не замолкает. Павел решал вопросы. Павел управлял процессами. Павел был тем, кого в семье негласно считали эталоном правильной, состоявшейся жизни.
Семён не завидовал. Зависть требует амбиций, а у Семёна их не было. Он принимал успех брата как закон физики — вода течет вниз, Павел идет наверх. Но это негласное сравнение всегда висело между ними. В редкие праздники, когда они собирались за одним столом, Семён чувствовал себя декорацией в чужом успешном фильме. Павел рассказывал о контрактах, о поездках, о людях, от которых зависело многое. Семёну было нечего рассказать, кроме того, что поставщик снова привез гнилую капусту.
Жизнь Павла была событием. Жизнь Семёна — функцией. Если Павел выпадет из своего графика, остановятся проекты, люди потеряют деньги, нарушатся сложные социальные связи. Его отсутствие заметят сразу. Если Семён не выйдет на смену, заведующая просто поставит к плите Зуева.
И вот теперь этот успешный, незаменимый человек лежал здесь, на третьем этаже, в зоне ответственности больничного пищеблока.
Семён встал с табурета. Ему нужно было подняться туда. Этого требовал неписаный родственный долг. Но ноги казались ватными. Идти к Павлу означало пересечь границу между их мирами. Там, наверху, лежали пациенты — люди, которых лечили, спасали, вокруг которых суетились врачи. А Семён был обслугой. Темным кухонным механизмом, который существует где-то в подвале, среди сырости и пара.
Он вышел в коридор и нажал кнопку служебного лифта. Кабина пахла хлоркой и старым картофелем. Лифт медленно пополз вверх, скрипя тросами. Семён смотрел на обшарпанные двери и чувствовал, как внутри нарастает глухое сопротивление. Он не хотел видеть брата слабым. И еще больше он не хотел, чтобы брат видел его таким — в бесформенной белой куртке, пропахшим чужой едой, пришедшим не как равный, а как работник этого унылого заведения.
Лифт остановился на третьем этаже. Двери разъехались.
Хирургическое отделение встретило его стерильной тишиной, ярким светом люминесцентных ламп и запахом йодоформа. Здесь был другой мир. Чистый, пугающий, регламентированный. Медсестры в накрахмаленных халатах бесшумно скользили по блестящему линолеуму.
Семён сделал шаг из лифта и остановился перед стеклянными двойными дверями, ведущими в коридор с палатами. До четвертой палаты оставалось метров двадцать.
Он вдруг остро, до физической тошноты, осознал, как он выглядит. Он опустил глаза. Увидел свои рабочие ботинки с белесыми разводами от соли и воды. Увидел мешковатые штаны. Увидел свои руки — красные от кипятка, с въевшейся в микротрещины грязью от корнеплодов, с мелкой сеткой порезов и старым ожогом.
Семён Лазарев, пятьдесят восемь лет, повар. Младший брат, который старше по возрасту, но навсегда остался в тени.
Он машинально опустил ладони и с силой вытер их о свой рабочий фартук. Один раз, второй. Он тер руки о плотную ткань, будто этот жест мог снять с кожи въевшийся запах жареного лука, дешевого жира и чужих пустых тарелок. Будто можно было стереть этот кухонный налет, прежде чем войти в палату к человеку «с будущим».
Это был жест не гигиены. Это был жест стыда. Стыда за свою малость, за свою абсолютную, очевидную заменимость перед лицом того, чья жизнь казалась по-настоящему важной.
Руки не стали чище. Запах никуда не делся. Он был частью его самого. Семён тяжело выдохнул, оторвал руки от фартука, толкнул стеклянную дверь плечом и пошел по светлому коридору к четвертой палате.
* * *
Четвертая палата оказалась светлой, тесной и душной. Из четырех коек были заняты две. Возле окна, отвернувшись к стене, спал грузный мужчина, над которым мерно капала капельница. На второй койке, приподнятой в изголовье, полулежал Павел.
Семён остановился в дверях. Он привык видеть брата в движении. Павел всегда сидел прямо, ходил быстро, носил пиджаки, которые держали форму плеч, и говорил так, будто расставлял точки. Тот человек, которого Семён знал всю жизнь, управлял пространством вокруг себя.
Человек на больничной койке пространством не управлял.
Павел казался меньше, тоньше, серее. На нем была безразмерная больничная рубаха с тесемками на груди. Из-под рукава тянулась прозрачная трубка к штативу. Лицо осунулось, кожа приобрела тот землистый, восковой оттенок, который всегда появляется у людей после глубокого наркоза и потери крови. Уверенность исчезла. Осталось только тело — уязвимое, поврежденное, подчиненное чужому расписанию.
Семён сделал шаг в палату.
— Здорово, — негромко сказал он.
Павел вздрогнул, медленно повернул голову. В его глазах на секунду мелькнула растерянность, которая тут же сменилась привычным, жестким выражением. Он попытался выпрямиться, подтянуться на подушках, но трубка капельницы натянулась, и он со сдавленным шипением откинулся назад.
— Привет, — голос Павла был слабым, надтреснутым. — Пришел, значит.
Он попытался улыбнуться, но вышло криво. В этой попытке Семён безошибочно прочитал жгучий стыд. Павел ненавидел быть слабым. И больше всего он ненавидел быть слабым перед Семёном. В их негласной иерархии Павел всегда был на вершине, а теперь он лежал здесь, привязанный к пластиковой трубке, и не мог даже сесть без посторонней помощи.
Семён подошел ближе. Он не знал, куда деть свои большие, пропахшие луком руки. Засунул их в карманы куртки.
— Как ты? — спросил Семён. Вопрос прозвучал глупо, по-дежурному, но других слов у него не было.
— Нормально, — отрезал Павел. — Врачи говорят, вовремя успели. Починили. Лежать теперь только, как бревно.
Он отвел взгляд. Разговор не клеился. Семён не умел говорить слова утешения, не умел гладить по руке или вздыхать над чужой бедой. Его сочувствие всегда было немым и практичным. Поэтому он перевел взгляд с лица брата на прикроватную тумбочку.
Там стоял стандартный пластиковый поднос, который Ритуля разносила час назад. На подносе — алюминиевая тарелка с протертым слизистым супом, рядом — пластиковый контейнер с бледным паровым суфле и кружка с отваром шиповника.
Еда была нетронутой. Суп уже давно остыл, покрывшись сверху матовой, полупрозрачной пленкой застывшего жира. Суфле заветрилось по краям.
Семён, как повар, видел эту еду насквозь. Это был стол 1а — максимальное щажение желудочно-кишечного тракта. Никакой соли, никаких специй, никакой текстуры. Только гомогенизированная, теплая масса, призванная доставить белок в поврежденный организм, не заставляя его работать. Это была идеальная функция. И это было абсолютно несъедобно для человека, который находился в сознании.
— Остыло всё, — глухо сказал Семён, кивнув на тумбочку. — Почему не ешь?
Павел поморщился.
— Не лезет.
— Надо есть. Без калорий швы не затянутся. Телу строить не из чего будет.
Семён произнес это без нажима, просто констатируя технический факт. Но Павла внезапно передернуло. Его раздражение, которое он сдерживал с момента пробуждения в реанимации, наконец нашло выход.
— Да как это жрать? — голос Павла сорвался на хрип. Он дернул здоровой рукой в сторону тумбочки. — Оно же воняет. Больницей воняет, тряпками какими-то, хлоркой. Оно как клей. Я в рот беру, и меня наизнанку выворачивает.
Он с силой толкнул поднос. Алюминиевая тарелка скрежетнула по пластику, суп плеснул на край. Павел отодвинул тарелку так, будто отодвигал не суп, а саму болезнь. Будто вместе с этой серой массой он мог оттолкнуть от себя свою беспомощность, зависимость от чужих рук, запах йодоформа и невозможность встать и уйти.