Денис Петришин – Мертвая топь (страница 16)
– Сколько это уже длится? – спросила она.
– Я уже смирился.
– Не правда!
– Мне плевать.
– 1783 дня и это утро со дня нашей свадьбы.
– 1786 дней, Хельга. Но я по-прежнему тебя люблю.
– Тебя всё чаще нету дома, Хольгер.
Обернулся. На пристани уже никого не осталось. Они стояли вдвоем под молочным снегопадом, неотрывно глядя друг на друга сквозь крупное зерно, сыплющее с неба.
– Ты же знаешь, что я это делаю для семьи.
– Для какой семьи?
– Для нас с тобой.
– Хольгер, я уже не помню, когда в последний раз мы спали с тобой в одной лежанки. Такая, по-твоему, должна быть семья? Ради такой, по-твоему, семьи нужно надрываться где-то вдалеке? Ты постоянно пропадаешь в своих походах. А я месяцами чахну здесь одна. И я уже не знаю, чего мне ждать: то ли когда ты вернешься на своих ногах, то ли когда тебя притащат на щите.
– Ты знаешь, почему я это делаю. Знаешь, но всё равно возвращаешься к этому разговору. А я не хочу больше об этом говорить. Никогда. В конце концов, я не за этим вернулся домой.
– Сколько людей бессмысленно убито?
– Нет. Не бессмысленно. Мы принесли их в жертву этому золоту.
– Ради чего?
– Ради нашей жизни.
– Пора остепениться, Хольгер. Я каждый день молилась Богу, чтобы удержать тебя, и…
– Значит, твой бог слаб, как и его служители.
– Бог мудр, Хольгер. Ибо он услышал другую мою просьбу.
Хольгер застыл, глядя на улыбающиеся губы Хельги.
– Это правда? Ты беременна?
– Я никогда тебе не лгала.
Он вдруг радостно закричал, сорвался с места, подхватил ее, словно пушинку. Закружил и громко расхохотался. Она боязливо вцепилась в его шею, залившись звонким хохотком, и ее янтарно-рыжие волосы, пылающие солнечным огнем, растрепались от круговорота.
– Воистину, велик твой Бог!
– Дай мне слово, – шепнула Хельга, глядя на него загоревшимися глазами. – Дай мне слово, что ради нашего ребенка ты прекратишь ходить в набеги. Хорошо?
– Да, хорошо.
– Обещаешь?
– Клянусь! – Вновь ее закрутил. – Клянусь, больше ни одного набега.
Хольгер поставил ее на землю и достал из-за пазухи бирюзовое ожерелье, бережно надел Хельге на шею.
– На Востоке говорят, что это камень счастья.
– Он очень красивый, – умиленно и радостно ахнула Хельга, однако смутилась, заметив засохшие темные пятна на нескольких сине-зеленых бусинах, присмотрелась. – Ой! Да здесь же кровь…
Хольгер пригляделся, нахмурился.
– Прости, не заметил. – Приобнял ее и повел в сторону княжеского двора. – Ничего страшного. Это отмоется.
Рогдар открыл мутные глаза. Неосознанно пошевелил руками, ногами, согнул и разогнул пальцы. По давней привычке проверял – не искалечен ли. Неосторожное движение отозвалось драной болью внутри.
Его придавливала теплая шкура, откуда-то сбоку веяло жаром. С трудом приподнял тяжелую голову, осмотрелся. Дубовый стол, на котором тлела одинокая лучина, небольшая беленая печь, в противоположном углу – опрятная лежанка, с поперечных балок под крышей свисают сухие травы, лук и лисьи шкуры.
Попытался встать, но рвущая боль жалом прожгла бок. Стиснув до скрежета зубы, залез дрожащей рукой под мокрую от пота рубаху, нащупал пласт сухого белого мха. Под ним пылала набухшая рана, схваченная коркой и покрытая непонятными рубцами. Откинул шкуру, присмотрелся. Рана аккуратно зашита тонкими нитками, смазана живицей и барсучьим жиром.
Скрипнула дверь, с улицы повеяло морозом и свежим воздухом.
– О, ты очнулся!
Малка подскочила к нему, живо смахнула его руку с раны и приложила мох другой стороной. Потрогала покрытый липкой испариной лоб и выругалась сквозь зубы.
– Лежи спокойно. Ты не приходил в сознание месяц. Набирайся сил…
Попыталась укрыть его шкурой. Рогдар резко воспротивился, неотрывно глядя на нее озлобленными глазами. Под ними проступали нездоровые алые пятна. Она растерянно застыла, на лице мелькнуло смятение.
– Какого хрена… – хриплым полушепотом процедил он, жестко вцепился в ее руку и рванул к себе. – Какого хрена, Малка?.. Кто?.. Кто тебя просил?..
Дернулась, пытаясь вырваться. Он сдавил ее руку крепче.
– Кто тебя просил меня вытаскивать?.. – шипел он сквозь оскаленные зубы. – Кто тебя просил?.. Кто?!
Обильно покрывшись холодной испариной, он мертвецки побледнел, жадно хватая воздух пересохшим ртом. Стал вяло метаться, пытался встать с лежанки, но Малка силой удерживала его, что-то говорила, кричала. Он не слышал ее, отталкивал, ворочая затуманенными глазами, стонал, рычал и выл.
Из припухшей раны полилась кровь. Рогдар ослаб, тело обмякло, глаза закатились, Малка уложила его обратно на лежанку, придавила к ране белый мох, накрыла Рогдара шкурой. Он бессильно откинул голову, сквозь горячку повторяя нечто бессвязное, закрыл глаза и вскоре угомонился.
– …Рогдар?
Не ответил. Дотронулась до его мокрого лба, пышущего жаром, быстро засуетилась, намочила полотенце и приложила к раскаленному лбу. Долго сидела рядом на краю лежанки, глядя на его бескровное лицо.
– Вот зараза…
В основе «длинного» дома, имевшего длину в семьдесят шагов и стоявшего в Ладоге еще до Хольгера, был положен узкий медовый зал. Двускатная крыша напоминала остроконечное дно морской ладьи. Невысокие стены сложены из плоских камней, замазаны внутри глиной, снаружи облеплены дерном. Вход был с крыльцом, привнесенным уже местным славянским населением. В медовый зал вела двустворчатая дверь, украшенная витиеватой скандинавской резьбой.
Заполненный викингами холл праздно гудел. Они плотно сидели на лавках за дубовыми столами, поставленными в ряд вокруг обложенного камнем длинного очага в центре зала. Громадная туша кабана, забитого в честь конунга, скворчала на вертеле, по румяной корочке обильно стекал кипящий жир и падал на угли. Шипя, они загорались, и ароматный дым, вздымаясь кверху закрученными всполохами, уходил через отверстие в крыше.
Пир на костях. Золото и серебро, добытое в Пскове, стояло в ящиках и громоздилось искрящимся валом. Черные пятна крови покрывали добычу сухой коркой, венчающей триумф успеха. Золото купалось в роскоши людской крови.
Хольгер сидел во главе оживленного стола в резном дубовом кресле. Хельга сидела подле него, с улыбкой наблюдая за хмельным весельем викингов. Они жадно, остервенело, ненасытно пожирали угощения: хватали руками жирное мясо, отрывали от него зубами куски, смачно пережевывали, обильно заливали медовухой, громогласно рыгали, и жир стекал по их слипшимся бородам. Ей нравилось происходящее: это она снисходительно угощала их едой и питьем, как хозяин угощает своих псов.
Утробно гремели барабаны, переливисто играла волынка, скрипела четырехструнная тагельхарпа и натужно завывал козлиный рог под соловьиное пение бородатого скальда.
Хольгер налил себе в питейный рог медовуху, жестом руки пригасил увлеченность музыкантов, поднялся. Викинги мгновенно умолкли и дружно встали, оторвавшись от обильных кушаний, взяли в руки наполненные чаши.
– Соратники! – громко огласил Хольгер. – Считаю наш поход удачным и славным. Немало наших братьев легло в злосчастном Пскове. Но я уверен, что ныне они пьют за наше здоровье в чертогах Вальгаллы!
Викинги ликующе зарычали, загремели по столу.
– Все мы покинули свои родные земли, – продолжил Хольгер менее весело. – У каждого на это была своя причина. Судьба свела всех нас здесь – в Ладоге. Этот город – последняя пристань викинга. И скоро вся северная земля Гардара станет нашей! А это значит, что спокойная и достойная жизнь наступит совсем скоро для всех нас в равной мере.
Викинги вновь зашумели, гремя кулаками по дубовому столу.
– Но я хочу выразить особую благодарность трем моим самым преданным соратникам, без которых этот поход мог не получиться. – Вышел из-за стола и подошел к Кнуду, похлопал его по плечу. – Этот человек внушает доверие нашим врагам. Тот, кто доверяет, утрачивает бдительность. Не знаю почему, но даже я верю этому человеку!
Викинги грохнули от смеха, сотрясая душный медовый зал.
– Твое здоровье, Кнуд.
– Твое здоровье, конунг.
Хольгер подошел к Торну, и рядом с ним казался меньше, слабее. Смерил его взглядом и тоже похлопал по плечу.