Денис Передельский – Время тишины (страница 12)

Причин для финансовой паники, на взгляд со стороны, не было. Газета выходила еженедельно тиражом в тридцать тысяч экземпляров. По меркам нашей области, это было неплохо и по всем раскладам гарантировало изданию самоокупаемость. Поэтому мы не стали пинать Тамару Петровну ногами, как это, наверное, сделали бы другие расстроенные работяги, вероломно лишенные законного заработка, и единодушно пришли к мнению, что надо просто немного подождать.

Но минуло еще две недели, а денег так и не выдали. Более того, куда-то пропал Гудомаров-младший. Он перестал появляться в редакции. Связь поддерживал лишь телефонную, да и то с Тамарой Петровной. Последняя соблюдала меры конспирации. Она выбегала из редакции, чтобы поговорить с боссом. А если такой возможности не было, или у входа томилось редакционное общество, попыхивая сигареткой, она делала странное лицо и начинала называть Гудомарова-младшего сынулей. Все знали, что никакого сынули у нее нет. Есть только дочурка, которую сверстники еще в школе прозвали Центнером. Звучали конспиративные беседы с боссом примерно так:

– Да, сынуля, все поняла, платежные документы отнесу завтра же и по пути загляну в типографию, узнать, не закрыли ли нам кредит, – прикрывая рот рукой, полушепотом говорила Тамара Петровна, свято веря в то, что никто не догадывается о личности ее невидимого собеседника. – А как у тебя дела, сына? Не хочешь вернуться домой? Тараканы начинают волноваться…

Чтобы не расстраивать Тамару Петровну, мы делали вид, будто верим в вымышленного сына, с которым она ведет заговорщические беседы. Временами даже справлялись о здоровье дитяти и его жизненных планах, чем приводили женщину в замешательство. Обычно в таких случаях, глупо поморгав, она уточняла, какого именно сына мы имеем ввиду. А вспомнив, что неожиданно обрела дитя, хвалилась тем, какой он у нее замечательный. В душе мы хохотали, слушая мифические истории о парне, которого вот-вот возьмут на работу в администрацию президента. В другой раз она представляла его главой крупной корпорации, иногда – офицером, зорко следящим за неприкосновенностью государственной границы где-то на Дальнем Востоке.

Словом, мы развлекались вовсю, так как ничего другого не оставалось. Однако сам факт бухгалтерско-редакторских закулисных бесед насторожил. В души закралось предчувствие беды, и чем дольше отсутствовал Гудомаров-младший, тем сильнее оно становилось. Мы чувствовали себя словно дети, оставленные ночью у дверей приюта любимой матерью. Перед нами вставала другая жизнь, и она пугала неопределенностью.

Не унывал лишь коммерческий директор, он же распространитель Саня Бойко. Он тоже появлялся в редакции нечасто, сообщая во время коротких набегов, что ему приходится много разъезжать по делам. Нам его оправдания были ни к чему. В конце концов, у каждого своя работа. И потому до поры, до времени мы не беспокоили его расспросами.

Однако финансовый вопрос, все острее встававший в жизни рядовых членов редакции, не привыкших к задержкам зарплаты и потому не откладывавших сбережения на черный день, заставил решиться на серьезный разговор с Саней. Финансовое благополучие газеты во многом зависит от выручки за ее продажу и рекламных контрактов. С последним дело обстояло неважно, так как мало кто в регионе отваживался дать рекламу в нашей газете – тем самым можно было навлечь губернаторский гнев. Да и рекламными менеджерами у нас трудились неопытные студентки, работавшие на условиях сдельной оплаты труда и потому немотивированные.

Таким образом, единственным источником пополнения редакционной кассы, если не считать таинственного покровителя Гудомарова-младшего, которого в глаза никто не видел, являлась выручка от продажи газеты. А за нее отвечал Саня. Небольшое внутреннее журналистское расследование показало, что уже второй месяц выручка является такой мизерной, что ее едва хватало на оплату типографских услуг для издания очередного номера и коммунальных услуг. Мы не могли понять, почему так происходит, ведь газета в народе пользовалась популярностью, а значит, спрос на нее имелся

– Это все происки чиновников, – уверял Саня, озаряя пространство лучистым светом честных глаз. – Они запрещают киоскерам продавать нашу газету. Стоит мне привезти тираж в киоски и уехать, как газету прячут под прилавок. А когда я приезжаю за выручкой, мне заявляют, будто ее никто и не спрашивал.

Звучало это правдоподобно, и потому мы Сане поверили на слово. Прошло еще несколько дней, и Саня повел себя странно. Он начал сорить деньгами, в то время, как другие вдвое сократили привычный рацион питания и перешли на дешевые продукты, забыв о такой роскоши, как покупка новой одежды, походы в кинотеатр и проезд в общественном транспорте. Саня же демонстративно таскал в редакцию охапки роз, будто без устали собирал их на свадьбах и похоронах, а также коробки конфет, словно попутно грабил кондитерские магазины.

Доставалось все это добро Тамаре Петровне. Благодаря Сане она стала работать в розарии, а благодаря конфетам у нее выросло еще несколько подбородков. Смотреть на нее без омерзения было невозможно, особенно в те пикантные моменты, когда Саня галантно целовал Тамаре Петровне ручку, измазанную шоколадом. Барышня вниманием явно была польщена. Складывалось впечатление, будто в редакции репетируют скандальную постановку режиссера-авангардиста.

В середине сентября начался голод. К тому времени мы исхудали и озлобились. Даже дизайнер Альберт, обычно сидевший на чае с бутербродами, и то из солидарности с остальными сбросил килограмм и начал просвечиваться. Зарплату не платили, и поговорить на этот счет было не с кем. Гудомарова-младшего след простыл. Саня привычно жаловался на чиновников, мешающих людям покупать газету, чуть ли не карауля покупателей в кустах с дубинкой. Тамара Петровна целыми днями с усердием копалась в компьютере и благосклонно принимала не перестававшие сыпаться на нее розы и конфеты. О Гудомарове-младшем уклончиво отвечала, будто он отправился в деловую командировку, из которой вернется с новым инвестором.

Эта женщина не производила впечатления голодного человека. Глядя на ее пышущие румянцем круглые щеки, мы подозревали, что уж себе-то она зарплату выдавала, даже если для этого ей пришлось основательно поскрести по редакционным сусекам. Иное дело мы – бледные, измученные привидения, со впалыми щеками, заострившимися скулами и воспаленным взглядом, с прилипшими к ребрам животами и желанием начать охоту за всем, что шевелится. А что не шевелится, как говорили у нас в армии, расшевелить и съесть.

Даже мыши, жившие в редакционной кухне, куда-то исчезли. В сытые времена мы их подкармливали и почитали за домашних питомцев. Особенно забавным был выводок мышат, росших у нас на глазах. Люди их не пугали. Чувствовали грызуны себя такими же хозяевами, а может, и большими, нежели мы. По разным подсчетам, в редакции жила мышиная семья голов в семь-восемь и еще пара-тройка мышей-холостяков. Должно быть, они почуяли неладное, когда мы начали бросать на них голодные взгляды.

Не знаю, как у меня, а в глазах коллег вспыхивал лихорадочный блеск, когда дружелюбная мышка, предварительно покрутив черным носом и поблистав бусинками глаз, выползала за крошкой из укрытия. Наивные создания! Все крошки давно вылизали человеческие языки. Однажды наступил день, когда мышиная семья собрала чемоданы и пустилась наутек, успев сбежать до того, как из нее приготовили шашлык. Спустя пару дней за ней последовали мыши-холостяки.

После внимание было сконцентрировано на Тамаре Петровне. Нет-нет, мы не хотели ее съесть. Хотя этой женщины хватило бы, чтобы коллектив питался не менее месяца. Но мы считали, что у нас имелись основания смотреть на нее осуждающими взглядами. Вот и осыпали бухгалтера самыми осуждающими и укоризненными взглядами, на которые только способен человек. Впрочем, она и бровью не вела. У некоторых периодически возникала мысль подойти к ней, вцепиться руками в ее шесть-семь подбородков и вытрясти положенную зарплату. Самые отчаянные почти решались на этот шаг. Но при одном взгляде на бухгалтершу с близкого расстояния, достаточного для нанесения нокаутирующего удара, пыл остывал даже у самых рьяных сторонников этой, без сомнения, отличной идеи.

Выглядела Тамара Петровна, как брутальный дагестанский борец, решивший попробовать силы в поединке за звание чемпиона мира по боям без правил. Сходство усиливала темная полоска усиков, венчавшая ее верхнюю губу. При взгляде на нее душа уходила в пятки. Я бы никогда не рискнул схватиться в рукопашную с женщиной, чьи руки были толще, чем мои ноги, и чьи массивные челюсти, полные железных зубов, навевали мысль о том, что среди предков некоторых людей, вероятно, помимо обезьян, были аллигаторы. Прибавьте к этому леденящий душу взгляд, которым она обдавала любого, кто осмеливался заговорить с ней о деньгах, будто тем самым наносил ей смертельное оскорбление, и вы поймете, в какое сложное положение попал наш творческий коллектив, далекий от привычки решать проблемы силовыми методами.

Тамара Петровна восседала в кресле, талантливо изображая каменного божка, и игнорировала запросы. Прошло еще несколько дней, и мы, чтобы выжить, всей редакцией начали скидываться на обеды. Большинство к тому времени перешли на самый экономный режим питания, который только могли себе представить. Рацион обычно состоял из лапши быстрого приготовления – дешевого пакета сухой лапши, который надо залить кипятком, после чего следует запихнуть полученную разбухшую гадость в рот и заставить себя ее проглотить.