Денис Нижегородцев – Отстойник душ (страница 2)

– Двуреченский – вполне нижегородская фамилия, что правда. Город стоит на двух великих реках.

Но громко, вслух, сказал уже следующее:

– Это Викентий Саввич.

– Почему вы пришли к такому выводу?

– Я хорошо знал покойного, – сообщил Монахов как будто нехотя. Но, быстро поняв, что доктор таким ответом не удовлетворится, продолжил: – Шрам на шее не от крыс… А от Русско-японской войны, о сем есть соответствующие записи. Вдобавок правая нога чуть короче левой. Он говорил об этой своей особенности не раз. Ну и нет мизинца на одной руке – он его в детстве потерял.

– Ясно, – констатировал врач. – Но все-таки… вы уверены?

– Я же не первый, кто поучаствовал в опознании? – сухо заметил Монахов и поспешил перевести разговор на другую тему. – Какая предварительная причина смерти?

– Многочисленные травмы, несовместимые с жизнью. А также, возможно, и асфиксия или, по-простому говоря, удушье.

– Удушье или удушение?

– Вас интересует, мог ли он задохнуться сам? – полицейский медик покачал головой. – Больше склоняемся к тому, что ему помогли. Но пока это лишь prognosis, обоснованное предположение. Не имея полных данных, не буду ничего утверждать.

– Понятно. А время смерти?

– Тоже лишь prognosis. Но со дня рождения наследника[4] он тут пролежал, а может, и дольше. И уж точно не погиб при завале третьего дня. Хотя крестьяне, что его нашли, и были уверены в обратном.

– Спасибо за то, что ввели в курс.

Медик собирался уже накрыть тело, но Монахов жестом остановил его:

– Если позволите, я хотел бы еще немного… Мы были близко знакомы. Свободны!

Доктор почесал в затылке, кивнул и удалился. А поручик снял шляпу и еще с минуту стоял молча, разглядывая изуродованный труп.

– Все под богом ходим, – послышался голос фон Штемпеля за спиной.

– Да, не самый приятный повод собраться, – согласился Монахов.

– Дознание продолжается, – известил барон. – Но есть по меньшей мере две различные версии относительно личности покойного.

– Я весь внимание, Борис Александрович.

– Первая, что перед нами чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, коллежский секретарь Двуреченский Викентий Саввич. О том говорят его многочисленные шрамы, а также сослуживцы. Родственников, к сожалению, мы не нашли. Да, еще местный мусорщик из числа бывших каторжных, которого Викентий Саввич грешным делом когда-то отправил по этапу. Собственно, он первым и опознал нашего дорогого коллегу.

– А вторая версия? – Монахов едва заметно напрягся.

– Вторая, что перед нами золоторотец[5] Кузьма Гончуков, клика Гнойный, – Штемпель посмотрел на сослуживца как-то по-особенному, мол, а то ты его не знаешь. – Последний бродяжничал, много пил и, по некоторым свидетельствам, сложил свою голову под каким-то забором еще лет пять назад. И хотя пока что его почти никто не опознал, но…

– Но?

– Надо думать, завтра свежая публикация об этом загадочном происшествии выйдет по меньшей мере в одной ведущей газете города.

– С чего ты взял?

– А вон.

И барон кивнул куда-то за спину Монахову. Тот обернулся и увидел вездесущего репортера «Московского листка» Григория Кисловского. Фигура известного охотника за сенсациями, да еще и с массивным фотографическим аппаратом, маячила на вершине оврага.

– Этому я собственноручно намылю шею. Прошу меня простить, Борис Александрович! – Монахов быстрым шагом прошел к конвойцам, которые не так давно стреляли по крысам, и гаркнул на них неожиданно громко: – Эй, служивые, равняйсь! Смирно! Вон того дурня с фотографическим аппаратом чтобы в радиусе пяти верст отсюда не было. Можно с ним не миндальничать, но и палку тоже не перегибать. Вопросы есть?

– Так точно! Нет, господин поручик! – солдаты переглянулись и тут же побежали исполнять приказание, но Монахов снова на них гаркнул.

– Стоять! Фотографический аппарат тоже пострадать не должен, – напутствовал он. – Просто возьмите и аккуратненько перетащите его сюда. На том основании, что он препятствует работе правоохранения.

– Есть!

– Быстро ты их, – похвалил фон Штемпель. – Полагаю, и надзор за расследованием нам также стоит взять в свои руки…

– Согласен. А где сейчас Кошко?

– А вон там.

На этих словах Монахов оставил Штемпеля. И отыскал начальника сыскной полиции. Аркадий Францевич в одиночестве сидел в крохотной избенке сторожа, расположенной у подножия мусорного оврага.

– Эх, Двуреченский, Двуреченский… Вспоминаю свое знакомство с ним. А ведь мы не так и давно служили вместе, всего каких-то пять с половиной лет. Но зато каких! Он поступил к нам обыкновенным письмоводителем, в чине простого губернского секретаря[6]. Я не раз порывался продвинуть его и по службе, и в чинах. Но чаще всего мой незаменимый помощник отвечал отказом – мол, не чины и не должности выслужить хочет, а по состоянию души все свое время нашей тяжелой работе отдает. Скромнейший и умнейший человек был! А в деле полицейском так и вовсе будто время свое опережал. Второго такого уж не будет, я-то знаю… – сокрушался Кошко.

– Да уж.

Помолчали. После чего Монахов попытался заговорить о своем:

– Аркадий Францевич, все мы любили и ценили Викентия Саввича. Особенно до известных событий. Но жизнь есть жизнь.

– А смерть есть смерть! – перебил Кошко. – И вы тоже руку приложили к этому, вы тоже, Монахов! Обвинили его во всех смертных грехах, заставили от вас побегать, и вот, смотрите, чем дело кончилось!

– Официальных обвинений предъявлено не было, – потупив глаза, напомнил Монахов.

– И что с того? Репутацию ему спасли? А что мне с этой репутацией делать, когда мне сначала правую руку отрубили, а потом еще и левую? Когда один за другим пропали без вести оба моих главных помощника: сначала Двуреченский, а потом и Ратманов… И случилось это ровно после того, как вы и ваши коллеги засунули в это дело свой нос!

– Я понимаю, Аркадий Францевич… – вздохнул Монахов. – Как раз по этому поводу и пришел поговорить.

– Что еще? – огрызнулся Кошко.

– Думаю, вы со мной согласитесь, что данная смерть не должна быть предана огласке, а значит, не будет проходить и ни по каким полицейским картотекам?

– Это отчего же? – Кошко напрягся и по-военному выпрямился. – Я за порядок и учет, вы же знаете!

– Да и я тоже, вы знаете, – признался Монахов, а добавил уже с долей металла в голосе: – Но убийство вашего первого помощника, если это было убийство. Дело уже не обычного сыска, а преступление государственное, политическое! Тем более когда пропали оба ваших заместителя.

– К чему вы клоните, Монахов?

– К тому, Аркадий Францевич, что мы берем это дело под свою ответственность. Немцов! Немцов!

После чего в избу постучался и зашел уже знакомый всем письмоводитель:

– Слушаю, Александр Александрович!

– Что вы напишете в официальном рапорте?

– А что мне написать? – осклабился тот.

– Так и пишите, как раньше писали. Викентий Саввич Двуреченский, с какого он там года?.. Пропал при невыясненных обстоятельствах… Дата… Роспись… – надиктовал Монахов.

– Адрианов с Джунковским[7] в курсе? – сухо спросил Кошко.

– А это уже наша забота, Аркадий Францевич! Главное, не нужно никаких новых тел к трехсотлетию царствующей династии. В особенности помощников начальников центральных полицейских управлений империи.

– Честь имею!

– Честь имею. Да, и еще, Аркадий Францевич, я бы настоятельно рекомендовал, чтобы в вашем ведомстве посерьезнее относились к такому понятию, как служебная тайна. И чтобы репортеры бульварных изданий не узнавали о столь громких «находках» раньше нас с вами.

На том и расстались.

Редакция «Московского листка» располагалась недалеко от Кремля, в приметном трехэтажном строении с двумя флигелями и ажурной оградой. Когда-то старинный особняк был вотчиной древнего рода Голицыных. Но наступили новые времена. И в самом начале царствования Александра Третьего, Царя-Миротворца, дом выкупил бывший трактирщик по фамилии Пастухов.

Предприниматель от бога, он наладил здесь выпуск первого и, пожалуй, самого популярного у москвичей бульварного издания. А когда скончался, в 1911 году, руководство газетой естественным образом перешло к его наследникам и ученикам – журналистам с непримечательными фамилиями Иванов и Смирнов.

Но если при отце-основателе газета разлеталась как горячие пирожки, то при последователях Пастухова издание стало потихоньку захиревать. Новые управленцы из прежних порядков оставили лишь скорость производства новостей. И главным образом это касалось последнего столбца с рубрикой «Происшествiя». А ответственным за убийства, самоубийства и другие печальные недоразумения был не кто иной, как Григорий Казимирович Кисловский, что стоял перед своим редактором и потирал свежий фонарь под глазом.

– Репортер должен знать обо всем, что творится в его городе! – кричал на него Иванов. – Не прозевать ни одного сенсационного убийства, ни одного большого пожара, ни одного крушения поезда!

– Да, Федор Константинович! – отвечал Кисловский.