Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 8)
Глава 10. Чужак в траве
Сознание возвращалось не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Первым, что проступило сквозь пелену небытия, было ощущение. Не боль, не холод, а нечто навязчивое и лёгкое. Что-то щекотало щёку. Шевелилось, колыхаясь в такт какому-то ритму, которого ещё не слышали, но уже чувствовали кожей. Это оказался колосок дикой травы, тонкий и упругий, качавшийся у самого лица.
Потом пришёл звук. Не оглушительная тишина распада, а тихий, неспешный шелест. Шелест тысяч таких же травинок, гонимых ветерком. И сквозь него — ясное, звонкое пение птицы где-то совсем рядом. Не воробья, не вороны. Какая-то незнакомая, сложная трель, полная беззаботной радости. Где-то вдалеке, приглушённо, пророкотало мычание коровы, и этот звук был таким глубоким, таким мирным и древним, что отозвался чем-то забытым, дремавшим на самом дне памяти.
Лежащий на спине человек медленно, с огромным усилием, будто веки его были свинцовыми, открыл глаза.
И замер.
Небо над головой было не свинцово-серым, не грозовым. Оно оказалось ясным, пронзительно-голубым, каким бывает только ранним утром после ночной бури. По нему плыли редкие, ослепительно-белые клубящиеся облака. Солнце, ещё не набравшее полной силы, золотило их края и заливало тёплым, бархатистым светом всё вокруг.
Вместо грязного, заваленного мусором пустыря перед глазами открылся зелёный, сочный луг, усеянный полевыми цветами — белыми ромашками, синими васильками, алыми головками клевера. Трава вокруг была высокой, по пояс, и в ней поблёскивала роса. Тот самый ветерок, что щекотал лицо, гнал по лугу медленные, шелковистые волны, и от этого весь мир казался живым, дышащим единым организмом.
«Больница… — промелькнула первая когерентная мысль. — Это галлюцинация. Удар током… повреждение мозга… они подключили меня к аппаратуре, а это… сон. Или проект… Может, это рекультивация, засеяли всё травой, а меня… контузило?»
Медленно, с невероятной осторожностью, приподнявшись на локтях, Николай ощутил непривычную лёгкость в теле. Не было знакомой ломоты в суставах, ноющей боли в пояснице, скрипа коленей. Движения были плавными, сильными, будто кто-то вынул его из старого, изношенного тела и поместил в другое, новое, смазанное и отлаженное.
Взгляд упал на руки, упёртые в землю. И не узнал их. Это были руки юноши. Крепкие, с выпуклыми костяшками, с упругой, загорелой кожей, покрытой лёгким золотистым пушком. Ни морщин, ни пигментных пятен, ни синих прожилок вен. Сжатая в кулак ладонь продемонстрировала силу, которой не чувствовал уже лет пятьдесят.
Паника, как ледяной укол, кольнула под ложечкой. Вскочив на ноги — вернее, поднявшись одним лёгким, упругим движением, невозможным в прежнем состоянии, — ошеломлённый мужчина застыл, покачиваясь, и принялся оглядываться вокруг, пытаясь найти хоть что-то знакомое.
Ландшафт представал словно знакомый мотив, сыгранный на незнакомом инструменте. Общие очертания — холм, низина — соответствовали ментальной карте. Но детали… детали оказались чужими. Другой рисунок растительности на склонах, иной изгиб линии леса на горизонте. Не было ни Розовки, ни её домиков, ни линий электропередач. Не было и свалки. Открывалась лишь чистая, дышащая покоем земля. Воздух был кристально чист, пах свежескошенной травой, влажной землёй и дымком — не машинным выхлопом, а древесным, печным.
Резко обернувшись в поисках расколотого камня, последнего якоря, молодой человек обнаружил на его месте густой куст шиповника, усыпанный бледно-розовыми цветами.
«Камень… где камень? Где Я?»
Взгляд скользнул вниз, по собственному телу. На нём была не промокшая насквозь одежда, а грубые, домотканые штаны из плотного льняного полотна, заправленные в неуклюжие, стоптанные башмаки из кожи. На теле — просторная рубаха из той же грубой ткани, с широкими рукавами и глухим воротом. Всё это было чужим. Пахло потом, дымом и овчиной.
Пальцы потянулись к лицу. Кожа оказалась гладкой, упругой. Ни морщин, ни обвисших щёк. Рука провела по голове. Вместо редких седых волос пальцы наткнулись на густые, жёсткие, коротко остриженные пряди.
Ужас, настоящий, животный, физиологический ужас накатил волной. Молодое, сильное сердце забилось с такой бешеной частотой, что перехватило дыхание.
«Всё. Всё другое.»
Сделав несколько неуверенных шагов, Николай направился к ручью. Вода в нём была прозрачной, холодной, на дне виднелись мелкие камешки. Наклонившись, путник заглянул в своё отражение.
Из воды на него смотрел незнакомец. Юноша лет семнадцати. С румяными, обветренными щеками, с твёрдым, пока ещё безбородым подбородком, с густыми бровями и широко распахнутыми от ужаса глазами. Глаза… глаза были его. Такие же серо-голубые, как у отца. Но в них сейчас не было мудрой усталости семидесяти лет. В них читался дикий, неконтролируемый страх.
Резко отшатнувшись от воды, чуть не потеряв равновесие, молодой человек прошептал своим новым, чужим голосом, звучащим глубже и грубее: «Я сошёл с ума. Или…»
Оставшись стоять посреди луга, сильный и абсолютно одинокий, он ощутил последнюю, самую страшную догадку, оформившуюся в сознании и отозвавшуюся ледяной пустотой в душе.
Всё, что составляло его жизнь — дом в Розовке, воспоминания, старость, — оказалось отрезанным. Отшвырнутым куда-то в небытие. Сохранились лишь это юное тело, эта чужая одежда и эта незнакомая земля под ногами.
Его не было в своём времени. Не было в Розовке. А где и когда он находился — оставалось абсолютной, всепоглощающей загадкой.
Глава 11. Пустые карманы
Стоя над ручьем и глядя на незнакомое отражение, Николай вдруг осознал, что левая рука судорожно сжимает что-то. Память тела оказалась сильнее памяти разума — ладонь всё ещё хранила мышечный приказ, отданный в последний миг у камня: «Держи! Не отпускай!»
Пальцы, сильные и ловкие, сжались в кулак… и встретили лишь пустоту. Не было ни шершавого дерева, ни холодного прикосновения серебра. Только влажный воздух и собственное тепло.
Это осознание ударило с новой, особенной силой. Если тело изменилось до неузнаваемости, если мир вокруг преобразился, то трубка… трубка должна была остаться последней константой. Единственным мостом между тем, кем был старик из Розовки, и тем, в кого превратился этот юноша.
— Нет… — прошептал он, и низкий, чужой голос прозвучал дико. — Не может быть.
Застывший над водой молодой человек не мог оторвать взгляд от своей пустой руки. Резко обернувшись, путник начал выхватывать из пейзажа уже не красоту, а угрозу. Этот идиллический луг, щебетание птиц, ласковое солнце — всё превратилось в декорации к кошмару. Отбросив мысль о своём теле, о времени, о месте, всё внимание сосредоточилось на главном. Всё это было слишком огромно, слишком непостижимо. Трубка же оставалась конкретной, осязаемой. Она являлась последней нитью, последним доказательством того, что прежняя жизнь не была сном. Без неё он становился никем. Чужим самому себе, запертым в чужой плоти в незнакомом мире.
Собрав всю волю, заставив себя вспомнить последние секунды, перед внутренним взором проплыли дождь, камень, удар молнии. Ладонь на камне, рука, сжимающая трубку на груди. Упал? Выронил её?
Бросившись на то место, где лежал, юноша начал ползать по траве на четвереньках, как животное. Молодое тело работало безотказно, мышцы послушно напрягались, но внутри всё кричало от ужаса. Раздвигая густые заросли, вглядываясь в каждую травинку, в каждый камешек, пальцы ворошили влажную землю, прощупывали кочки. Ползущий по кругу человек расширял радиус, дыхание становилось частым и прерывистым.
«Где же она? Где?» — стучало в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца.
Трубка представлялась с болезненной чёткостью. Прохладная тяжесть морёного дуба. Холодок серебряного мундштука. Шершавый скол на чашечке, который так любилось ощупывать. Почти физически чувствуя её в своей руке, приходило страшное осознание — рука пуста.
Прошло, наверное, минут двадцать. Обыскав всё вокруг в радиусе десяти метров, нашлось лишь несколько гладких камней, сухая ветка, пустая ракушка. Но трубки не было. Её не было нигде.
И тогда это осознание, холодное и тяжёлое, обрушилось в пустоту нового, чужого естества с сокрушительной силой. Оно оказалось куда страшнее, чем осознание молодого тела или незнакомого пейзажа. Став окончательным и бесповоротным приговором.
Это был не просто перенос в другое место. Не просто путешествие в другое время. Это было отсечение. Отсечение от всего, что было дорого, что составляло личность. От Розовки, своего дома, воспоминаний, запахов и звуков. Даже от этого последнего символа, от этой немой летописи рода, произошло отлучение.
Трубка была паролем, пропуском в прошлое, его собственным прошлым. И теперь этот пропуск аннулировали. Дверь захлопнулась навсегда.
Перестав ползать, обессиленный человек опустился на колени, потом безвольно повалился на бок, уткнувшись лицом в прохладную, пахучую траву. Рыдания подступили к горлу, сухие, без слёз, мучительные спазмы, выворачивающие душу наизнанку. Это были не слёзы об утраченной старости. Это был плач о себе. О том Николае Гептинге, который умер там, у камня, под дождём. Этот же юноша, сильный и здоровый, был пустой оболочкой, склепом, в котором был заживо погребён другой человек.