Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 32)

Он наблюдал, как огонь выполняет свою работу. В этом акте не было театральности или отчаяния. Была констатация: эта попытка не удалась. Связь невозможна. Значит, не стоит тратить на неё время и ресурсы.

Пепел, лёгкий и серый, отделился от последнего уголка и поднялся вверх, уносимый тёплым воздухом от костра. Он поплыл в чёрное небо и растворился.

Николаус опустил руку. На пальцах осталась едва ощутимая сажа.

— Всё, — сказал он тихо. Констатация факта, а не эмоциональное заявление.

Йохан смотрел на товарища, и в глазах великана читалось понимание того, что у каждого свои обстоятельства. Он не стал расспрашивать. Фриц отвернулся, сделав вид, что углублённо копается в своём вещмешке.

Николаус отодвинулся от костра, прислонился спиной к своему вещмешку и закрыл глаза. Внутри царила тишина после принятого решения. Решения не цепляться за то, чего нет. Решения смотреть на то, что есть.

Его старая жизнь была завершена. Не сегодня. Она завершилась в тот миг, когда он очнулся на том поле. Но только сейчас, здесь, у этого костра, он официально закрыл вопрос. Поставил точку. Не с драмой, а с необходимой административной чёткостью.

Теперь у него была только эта жизнь. Жизнь Николауса, фейерверкера прусской артиллерии. Со всеми её конкретными задачами, обязанностями, опасностями, товарищами и долгом. Это была рабочая реальность. Сложная, часто неприятная, но единственная, в которой он мог действовать. И он должен был действовать в ней эффективно. Не как посторонний наблюдатель или страдалец, а как ответственный специалист.

Юноша открыл глаза и посмотрел на спящий лагерь. На тёмные силуэты пушек, на звёзды. Время было тем, что есть. Текущим моментом и ближайшим будущим. Оглядываться назад было непродуктивно.

Он потянулся к своему вещмешку, нащупал флягу. Открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с привычным привкусом кожи и металла. Она утоляла жажду здесь и сейчас.

— Йохан, — сказал он обычным, рабочим тоном.

— Да?

— Завтра с утра — осмотр орудия. Полный. И тренировка с новыми номерами расчёта. Будем вводить их в дело.

В голосе не было надрыва или особого энтузиазма. Была простая констатация плана работ на следующий день.

Йохан кивнул.

— Понял. Сделаем.

Николаус снова закрыл глаза. Образы Розовки не приходили. Их место заняли практические соображения: состояние запальных шнуров, количество ядер в резерве, нужно ли менять ось у передка лафета. Это были конкретные вопросы, требующие конкретных ответов и действий. Лица его расчёта, доверенные и знакомые, были частью этих расчётов.

Он уснул. Сон пришёл быстро, без ярких образов или кошмаров. Это был сон уставшего человека, который сделал необходимые выводы и готов к работе следующего дня. Борьба с нереальным закончилась. Начиналась работа с реальным. А работа, какой бы она ни была, всегда давала структуру, смысл и точку приложения сил. И этого было достаточно.

Глава 34. Зимние квартиры

Зима пришла не снегом, а слякотью. Она подкралась тихо, исподволь, превратив дороги в коричневые, липкие реки жидкой грязи, а небо — в низкое, серое одеяло, из которого без конца сеялась то морось, то мокрый, колючий снежок. Война, яростно бушующая осенью, словно выдохлась, утомившись от собственного безумия. Армии, как два израненных зверя, отползли в разные стороны, чтобы зализывать раны и ждать нового рывка. Наступила неестественная, зыбкая пауза. И для прусской армии это означало одно: зимние квартиры.

Их роту расквартировали в деревушке с названием, которое Николаус даже не пытался запомнить — бессмысленным набором гортанных слогов. Деревня была типичной для Силезии: десяток покосившихся, крытых соломой хат, разбросанных вокруг грязной площади с колодцем, церковь с проваленной крышей и обязательный постоялый двор «У трёх ворон», из трубы которого теперь день и ночь вился жалкий, влажный дымок.

Артиллеристов расселили по крестьянским домам. Не в казармы — в настоящие дома, с глиняными полами, дымными чёрными печами и запахом кислого молока и квашеной капусты. Их расчёт — теперь уже официально «расчёт фейерверкера Гептинга» — получил угол в избе у вдовы Марии, женщины лет пятидесяти, с лицом, как высохшая груша, и вечно подозрительными, бегающими глазками.

Угол был невелик: пространство за печкой, отгороженное грубой холщовой занавеской. Но после палаток, биваков и казарм это казалось роскошью. Здесь было сухо. Относительно тепло. И главное — здесь не было постоянного гула сотен людей, запаха пота и страха.

Первые дни прошли в оцепенении. Они отсыпались. Спали по двенадцать, четырнадцать часов кряду, впадая в тяжёлый, мёртвый сон, из которого выходили разбитыми и ещё более усталыми, будто их тела, наконец позволив себе расслабиться, вспомнили о всех накопленных за кампанию травмах, физических и душевных. Николаус просыпался от каждого шороха, каждое громкое слово заставляло инстинктивно тянуться к несуществующему рядом баннику. По ночам его будили кошмары — не лица, не конкретные сцены, а ощущения: грохот, запах гари, липкая влага под ногами.

Но постепенно, очень медленно, жизнь начала брать своё. Мозг и тело, созданные для адаптации, начали цепляться за эту новую, мирную рутину. Стоило только выйти за порог, втянуть носом воздух, пахнущий не порохом, а дымом и навозом, и внутри потихоньку отпускало.

Капитан Штайнер, человек долга до мозга костей, не позволил им полностью расслабиться. Утром — строевая подготовка на замёрзшей деревенской площади. Потом — чистка и обслуживание орудий, которые теперь стояли под навесом у сарая. Но это уже была не истеричная, срочная работа под крики и угрозы. Это было монотонное, почти медитативное ремесло. Они обслуживали «Валькирию» с канонической тщательностью. Чистили канал ствола до зеркального блеска, выскабливали каждую выемку лафета, смазывали все металлические шарниры и оси. Приводили в идеальное состояние. Без спешки. С тем сосредоточенным, неторопливым тщанием, с которым крестьянин чинит свой плуг накануне сева.

И именно в эти часы, склонившись над бронзовым стволом, Николаус впервые по-настоящему разглядел своих людей. Не как солдат в бою, а как людей.

Йохан был прост. Его мир состоял из чётких, ясных понятий: долг, товарищество, еда, сон. В деревенской обстановке он чувствовал себя как рыба в воде. Помогал вдове Марии колоть дрова, чинил сломавшуюся телегу, возился с её тощей коровой. Крестьянская кровь в нём оживала. Он мог молча просидеть час, наблюдая, как тает снег на крыше, и его спокойствие было заразительным. Великан редко говорил о прошлом. Когда его спрашивали о Померании, то отшучивался: «Там холоднее. И картошка мельче».

Фриц, напротив, расцвёл в этой атмосфере относительной свободы. Деревня была для него новой сценой. Он быстро выучил имена всех местных жителей, знал, у кого лучший шнапс, а у кого можно выменять табак на армейские сухари. Флиртовал с деревенскими девками, вызывая их хихиканье и укоризненные взгляды матерей. Рассказывал невероятные истории о Берлине, дворцах, театрах, уличных драках. Но Николаус замечал, что в эти рассказы всё чаще стали вплетаться иные темы. Фриц спрашивал у местных о земле, ценах на зерно, налогах. Его болтовня, казалось, обретала неожиданную глубину и цель.

Курт, саксонец, оказался скрытым мастером на все руки. У него в вещмешке нашёлся крошечный набор резцов и стамесок, и он проводил вечера, вырезая из кусков мягкого дерева удивительные фигурки — птичек, зверушек, солдатиков. Дети деревни, сначала робкие, а потом всё более смелые, обожали его. Курт мало говорил, но его руки говорили за него — они создавали красоту, и это было немым укором всему, что они делали осенью.

Петер, самый молодой, всё ещё вздрагивал от громких звуков и по ночам иногда плакал во сне. Но и он начал оттаивать. Вдова Мария, несмотря на свою внешнюю суровость, взяла его под своё крыло, подкармливала его большими порциями похлёбки и называла «дитя». Он начал улыбаться.

Ганс, молчаливый силезец, оказался рыбаком. Он пропадал на замёрзшей речке, пробивая лунки и вытаскивая тощих, серебристых плотвичек, которые потом шли в общий котёл. Его молчание было не угрюмым, а сосредоточенным. Он находил покой в тишине и однообразном ритме этого занятия.

Их вечера теперь проходили не у походного костра, а в «трех воронах». Хозяйка, дородная и краснолицая фрау Герта, сначала смотрела на солдат как на неизбежное бедствие, но, увидев, что они платят исправно (Николаус строго следил за дисциплиной и выплатой жалования), сменила гнев на милость. Теперь у них был свой стол в углу, возле печки.

Именно здесь, над кружками тёмного, мутного пива, в дымной, тёплой атмосфере, между ними начали рождаться разговоры. Настоящие разговоры. Не о тактике, не о командах, а о жизни.

— Когда это всё кончится, — говорил Фриц, рисуя пальцем на запотевшем столе круги, — я куплю себе клочок земли. Не здесь. Где-нибудь под Берлином. Буду выращивать свёклу. И заведу трёх свиней. Жирных.

— А я вернусь в Померанию, — вставлял Йохан, медленно потягивая пиво. — Отстрою отцовскую кузню. Буду подковывать лошадей. Это честная работа.

— А я… я открою мастерскую, — неожиданно сказал Курт, не отрываясь от своей очередной деревянной фигурки. — Буду делать игрушки. И мебель. Красивую.