Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 24)

— Меня зовут обер-фейерверкер Краузе, — произнёс он, обводя строй своим пронзительным, оценивающим взглядом. — И следующие несколько месяцев вашей никчёмной жизни вы проведёте здесь. Вы будете учиться обращаться с этими… красавицами. — Он кивнул в сторону пушек. — Вы будете их чистить, кормить, ублажать и, если повезёт, — заставлять говорить. Они — ваши новые жёны. И они капризнее любой курфюрстины.

Он подошёл к ближайшему орудию и положил на его бронзовый ствол ладонь, почти нежно.

— Это — шестифунтовая полевая пушка. Вес — двадцать центнеров. Длина ствола — шесть калибров. Её голос слышно за много миль. Её поцелуй ломает стены и вырывает из строя целые шеренги. Она — королева поля боя. А вы… — он снова посмотрел на новобранцев, — вы будете её верными пажами. Или трупами. Это уж как получится.

Старый артиллерист начал экскурсию. Медленную, обстоятельную. Он не требовал немедленного повиновения. Он требовал понимания. Водил вдоль ряда, показывая разные типы орудий: более лёгкие трёхфунтовые «региментштуки» для поддержки пехоты, тяжёлые двенадцатифунтовые осадные гаубицы, короткие и толстые мортиры, стреляющие навесом.

— Вот эта, — он указал на изящное, длинноствольное орудие, — это «шланг». Дальнобойная. Для особых случаев. Капризна, как оперная дива. Малейшая ошибка в заряде — и она разорвётся, унеся с собой весь расчёт.

Николаус слушал, и мир вокруг переворачивался. Если муштра была тупым, животным насилием над личностью, то здесь царила логика. Суровая, железная, смертоносная, но логика. Каждая деталь орудия имела своё название и назначение. Цапфа — ось, на которой качается ствол. Винград — мушка. Камора — место, куда закладывается заряд. Амюзетка — запальное отверстие. Это был новый язык, и он жадно и с интересом впитывал его.

— Расчёт, — продолжал Краузе, остановившись у стандартной шестифунтовки. — Шесть человек. Первый номер — наводчик. Он главный. Смотрит на мушку, крутит вертикальный и горизонтальный винты, отвечает за то, куда полетит ядро. Он должен видеть поле боя, как шахматную доску. Второй номер — запальщик. Он пробивает заряды шомполом, готовит запальное отверстие и подносит фитиль. Третий и четвёртый — подносчики зарядов и ядер. Пятый — шомпольный, он же заряжающий. Шестой — банник. Он чистит ствол после выстрела. Каждый должен знать работу другого. Если одного убьют — его место должен занять следующий. Как шестерёнки в часах.

Он подозвал одного из старослужащих, и тот начал демонстрацию. Движения были отточены до автоматизма. Быстрая закладка картуза, его пробивка шомполом, отправка ядра в ствол, ещё один удар шомпола, протравка запального отверстия шилом, щепотка пороховой мякоти из сумки… и, наконец, поднесение тлеющего фитиля к запалу. Это был странный, гипнотический танец вокруг спящего монстра.

— Команды, — сказал Краузе. — Их немного, но они должны звучать как молитва. «Заряжай!» — все готовятся. «Пушка!» — орудие наведено. «Огонь!» — или «Пли!». После выстрела — «Банник!». И так по кругу. Скорость — жизнь. Австрийский гусар скачет двести шагов за двадцать секунд. За это время вы должны успеть выстрелить, откатить, перезарядить и выстрелить снова. Не успеете — получите саблю в живот.

Затем он разрешил подойти ближе. Николаус осторожно протянул руку и коснулся бронзового ствола. Металл был холодным, несмотря на солнце. Под пальцами чувствовалась не идеальная гладкость, а мелкая, почти невидимая рябь литья, следы песочной формы. Он провёл ладонью по гладкому дульному утолщению — массивному бронзовому венцу на конце ствола, созданному не для красоты, а для прочности, чтобы металл не разорвало давлением пороховых газов. Его ум, воспитанный на базовых знаниях физики и механики, сразу начал анализировать: сопротивление материалов, распределение давления газов, отдача…

— Вопросы есть? — спросил Краузе, заметив сосредоточенное лицо Николауса.

Строй молчал. Кто-то боялся показаться дураком, кто-то просто ничего не понял. Но в голове у молодого человека щёлкнул выключатель. Интерес, чистый, почти детский, пересилил осторожность. Он поднял руку.

— Так точно, господин обер-фейерверкер.

Краузе медленно повернулся к нему. Его взгляд был подобен лучу света из темноты ангара.

— Говори.

— Вы сказали, наводчик смотрит на мушку и крутит винты… чтобы попасть в цель. Но… как он знает, на какой угол поднять ствол? Ядро летит не прямо. Оно падает.

На плацу воцарилась тишина. Даже ветер, игравший полами мундиров, стих. Фриц с ужасом посмотрел на Николауса, будто тот предложил поцеловать пушку. Йохан замер, не понимая сути вопроса, но чувствуя его вес. Сердце самого Николауса яростно забилось в груди, а во рту пересохло — он понял, что перешёл незримую черту.

Краузе долго смотрел на Николауса. Не так, как смотрел Фогель — с подозрением или яростью. Он смотрел, как учёный на редкий экземпляр. Потом его сухие, потрескавшиеся губы дрогнули в подобии улыбки.

— Как тебя зовут, солдат?

— Гептинг, господин обер-фейерверкер. Николаус.

— Николаус… — Краузе проговорил имя, словно пробуя его на вкус. — Хороший вопрос. Редкий вопрос. Он повернулся к орудию. — Подойди сюда.

Николаус сделал шаг вперёд, чувствуя, как десятки глаз впиваются в его спину. Он подошёл к пушке.

— Видишь эти насечки? — Краузе указал на вертикальный дуговой сектор с делениями у казённой части. — Это — квадрант. Примитивный, но работает. Опытный наводчик знает: для дистанции в триста шагов — вот такой угол. Для пятисот — такой. Это знание приходит с практикой. С сотнями выстрелов. С опытом, который пахнет порохом и… ошибками. Он снова посмотрел на Николауса. — Но ты говоришь о падении. О траектории. Ты где-то учился?

Ледяная игла страха кольнула Николауса под рёбра. Он слишком далеко зашёл.

— Нет, господин обер-фейерверкер. Просто… думал.

— Думал, — повторил Краузе, и в его голосе послышалась тень чего-то, что могло бы быть уважением. — Думать здесь — роскошь. Но для артиллериста — необходимость. Твой вопрос не о муштре. Он о сути. Ядро действительно летит по дуге. Как брошенный камень. Сначала вверх, потом вниз. Наша задача — угадать, где эта дуга пересечётся с целью. Для этого есть таблицы. И глазомер. И немного удачи.

Он помолчал, изучая Николауса, словно взвешивая его на невидимых весах.

— Ты будешь первым номером, — сказал он вдруг, без всяких предисловий. — У тебя есть… взгляд. И любопытство. А для наводчика это важнее сильных рук. — Затем он обернулся к остальным. — Всем остальным — распределение по номерам завтра. А сегодня — чистка. Эти стволы должны блестеть, как зеркало в спальне короля. Начали!

Строй распался. К ним подошли старослужащие с вёдрами воды, щётками, ветошью и особым, едким маслом. Началась новая каторга — чистка. Но и она была иной. Здесь нельзя было просто тереть. Нужно было знать, где скапливается пороховой нагар, как оттирать окислы с бронзы, как не поцарапать прицельные приспособления. Николауса с его товарищами поставили к той самой шестифунтовке. Он взял длинный, похожий на копьё банник с намотанной на него ветошью, окунул его в вёдро со специальным раствором и засунул в тёмный, манящий зёв ствола. Движение было тяжёлым, сопротивление — ощутимым. Он водил банником взад-вперёд, чувствуя, как под ветошью скребётся нагар. Звук был глухим, скрежещущим, а едкий запах щёлочи щекотал ноздри.

Работая, он смотрел на орудие уже другими глазами. Оно больше не было чудищем. Это — сложный инструмент. Примитивный по меркам его прежнего мира, но гениальный в своей эффективности. Конусный ствол, сужающийся к казённой части для лучшего обжимания ядра и повышения дальности полёта. Простой, но надёжный лафет на колёсах, позволяющий быстро менять позицию. Всё было подчинено одной цели — преобразовать энергию взрыва в убийственную кинетическую силу.

Фриц, оттирая колёса, фыркал:

— Ну ты даёшь, Николаус. «Траектория»… Теперь ты у нас учёный. Будем тебя «профессором» звать.

Но в его голосе не было насмешки. Было скорее восхищение смелостью.

Йохан, силясь открутить огромную гайку на оси лафета, пробормотал:

— Хорошо, что спросил. Я и не думал, что там… дуга. Думал, прямо летит, как пуля.

— Пуля тоже летит по дуге, Йохан, — машинально поправил Николаус и тут же замолчал, поняв, что снова выдал себя. Но великан только кивнул, восприняв это как очередную мудрость «профессора».

К вечеру, когда стволы засияли тусклым, медным блеском, а руки были исцарапаны и пропахли маслом и металлом, обер-фейерверкер Краузе снова обошёл строй. Он молча осматривал работу, иногда проводя пальцем по стволу, ища пыль или пятна. Дойдя до их орудия, он задержался. Ствол был безупречен.

— Не плохо. Для первого раза — не плохо, — произнёс он. Потом посмотрев на Николауса. — Гептинг. Останся.

Когда остальные, усталые и озадаченные, потянулись к своим новым баракам, как оказалось, артиллеристы жили отдельно, в менее людных помещениях, Николаус остался один с обер-фейерверкером перед пушкой.

Сумерки сгущались, окрашивая бронзу в цвет старой крови. Краузе достал из кармана короткую глиняную трубку, набил её табаком и закурил, не предлагая Николаусу. Дымок, терпкий и пряный, смешался с запахом масла и холодного металла.

— Откуда ты на самом деле? — спросил Краузе без предисловий.