Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 17)

И Денису, леденея от ужаса, почудилось, что он улавливает в этом кошмарном шуме нечто, похожее на слово. На название. У’РНОЛ’XX…

Он сделал надрез.

И мир затрясся.

Из раны хлынула не кровь, а густая, тёплая, почти чёрная слизь, пахнущая той самой гнилью. И в ней, в этой слизи, что-то шевельнулось. Что-то, что не было ребёнком.

Бородин отшатнулся, роняя инструмент. Он увидел клочок синеватой, полупрозрачной плоти, покрытой не кожей, а чем-то вроде твёрдой чешуи. Увидел щупальце, тонкое, как проволока, усеянное крошечными, хитиновыми крючками. Увидел на мгновение слепой, пузырящийся глаз, повёрнутый в его сторону.

А потом Катарина взорвалась.

Не в прямом смысле. Но изнутри её разорвало такой силой, что обрывки плоти и внутренностей забрызгали стены, потолок и лица ошеломлённых людей. Что-то маленькое, липкое и невыразимо чужое, с хлюпанем вывалилось на окровавленные простыни, судорожно забилось и на мгновение затихло.

В гробовой тишине, нарушаемой лишь мерзким похлюпыванием, Денис услышал новый звук. Тихий, едва уловимый стук. Он шёл оттуда, с простыней. Стучал тот… тот выкидыш. Его стеклянно-органическая оболочка постукивала о деревянные планки кровати.

А затем существо испустило тот самый рык, который Денис услышал за мгновение до кошмара. Тот же гортанный щелчок, то же бульканье.

Молчание в смотровой было гнетущим, как тот самый слизистый бульон, что залил теперь кушетку и пол. Его нарушало лишь мерзкое, тихое похлюпывание и тот самый стук — тиканье биологического метронома, отсчитывающего секунды до нового кошмара.

Бородин стоял, вкопанный в пол. Его разум, закалённый годами учёбы, скальпелем рациональности пытался рассечь произошедшее, найти логическое объяснение. Внематочная беременность? Чудовищная тератома? Неизвестная науке инфекция, вызывающая мгновенное разложение? Но никакие учебники не готовили его к тому, чтобы видеть, как из человеческого тела появляется… это.

Один из мужиков, помогавших держать Катарину, не выдержал. Он с рыданием, больше похожим на крик, выбежал из комнаты, и с улицы донёсся звук рвоты. Другой, отец несчастной, старый Якоб, стоял на коленях в луже неописуемого, не сводя с места трагегии пустого, остекленевшего взгляда. Он что-то беззвучно шептал, и Денису Ивановичу почудилось, что это была молитва на том самом старом немецком диалекте.

А стук продолжался.

Денис машинально сунул руку в карман халата. Его пальцы обхватили гладкий, тёплый камень. Он подобрал его неделю назад на окраине села, у старого, обвалившегося колодца. Камень поразил его своей неестественной гладкостью и тем, что был странно тёплым, почти как живой. Сейчас он пульсировал в такт тому стуку, что издавало существо на кровати. Тихое, синхронное биение.

Тук-тук. Тук-тук.

Это было невыносимо.

— Выйдите все, — голос Бородина прозвучал хрипло и чужо. — Немедленно. И пришлите ко мне… пришлите председателя сельсовета. Или уполномоченного. Кого угодно.

Его авторитет врача, пусть и молодого, подействовал. Мужики, бледные, испачканные, почти на цыпочках вышли, уводя под руки ошеломлённого Якоба. Денис остался один в комнате, пахнущей бойней.

Он заставил себя подойти к тому, что осталось от Катарины, и к тому, что она произвела на свет. Существо размером с новорождённого ребёнка лежало в луже слизи. Оно не было целиком сформированным — это была аморфная, пульсирующая масса синеватой плоти, кое-где покрытая твёрдыми, стеклянно-органическими пластинками. Из этого комка выступали отростки, напоминающие то ли недоразвитые конечности, то ли щупальца. Один из них, самый длинный, и стучал по дереву. В центре массы зияло углубление, похожее на рот без губ, усеянное мелкими, игольчатыми зубами. Слепое, безглазое.

И оно дышало. Его бока ритмично вздымались.

Звук стал громче. Он исходил из этой безголовой твари, из её ротового отверстия. Теперь Бородин слышал не просто щелчки. Он слышал нечто, напоминающее бормотание, безумный, лишённый смысла монолог на языке, который не должен существовать. И с каждым звуком камень в его кармане отзывался лёгким, почти ласковым жжением.

У’рр… нол… ххх… гх’лу…

Денис почувствовал приступ тошноты, он отступил к стене, судорожно вытирая руки о халат, хотя они были уже чистыми. Ему нужно было сделать что-то. Что-то медицинское. Прервать эту… эту жизнедеятельность.

Он схватил со стола большой шприц, набрал в него максимально возможную дозу морфия — не для обезболивания, а для остановки сердца. Руки тряслись так, что он едва не уронил инструмент.

Подойдя к существу, доктор занёс шприц, целясь вколоть в самую гущу пульсирующей плоти. Но в этот момент звук прекратился. Стук прекратился. Существо замерло.

А затем его «рот» растянулся в неестественной, жуткой пародии на улыбку. И из него полился новый звук. Не гортанный рык, а нечто иное. Что-то, что Бородин с ужасом узнал.

Это был голос Катарины. Тот самый, каким она кричала от боли час назад. Но теперь он был искажён, полон скрытой насмешки и леденящего душу знания.

«Не торопись, герр доктор…» — просипела тварь её голосом. «Посмотри… посмотри, что я принесла…»

Один из щупальцеобразных отростков медленно, почти грациозно развернулся и указал на лужу слизи рядом. И Денис, последовав за этим движением, увидел то, от чего его сердце остановилось на мгновение.

В густой, чёрной слизи лежали и медленно вращались, будто капли ртути, десятки мелких, идеально круглых, тёплых камней. Полных копий того, что пульсировал у него в кармане. Они были того же стеклянно-органического состава и слабо светились изнутри тусклым, болотным светом.

Существо снова издало тихий, довольный смешок голосом мёртвой женщины.

Дверь распахнулась. На пороге стоял председатель сельсовета, красноармеец в потрёпанной гимнастёрке, и молодой человек в кожанке — уполномоченный из округа, которого все за глаза звали «чекистом». Их лица, сначала полные служебной строгости, исказились в маски первобытного ужаса.

Бородин опустил шприц. Он понял, что никакой морфий не поможет.

— Запечатайте помещение, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от усмехающейся твари. — Никого не впускать и не выпускать. И… найдите мне лопату. И канистру керосина.

Чекист, побледнев, но сохраняя остатки самообладания, кивнул. Его рука потянулась к кобуре нагана, но он не выхватил оружие, а лишь сжал рукоять, как талисман. Он смотрел не на существо, а на эти мелкие, пульсирующие камни, разбросанные по полу.

А камень в кармане Дениса жёг кожу, нашептывая на языке безумия одно и то же слово, имя этого места, его истинное название, данное из бездны.

У’РНОЛ’XX…

Молодой человек в кожанке — уполномоченный Широков — был первым, кто пришёл в себя. Его рука, сжимавшая рукоять нагана, разжалась. Он не стал стрелять. Вместо этого он резко, почти по-командирски, обернулся к председателю сельсовета, бледному как смерть.

— Петренко, немедленно найти брезент. Плотный. И ведро с известкой. И чтобы никто не подходил к этому дому, понял? Никто. — Голос был жёстким, но Бородин, будучи врачом, уловил в нём лёгкую дрожь — едва сдерживаемую панику профессионала, столкнувшегося с чем-то, чего нет в инструкциях.

Председатель, не говоря ни слова, кивнул и пулей вылетел из комнаты, стараясь не смотреть на существо.

Широков медленно перевёл взгляд на Бородина, потом на пульсирующую тварь, на камни, усеявшие пол как икра чудовищного лягушонка. Его глаза сузились.

— Объясните, товарищ врач, — его голос был тихим, но острым, как скальпель. — Что это?

— Я… не знаю, — честно выдохнул Денис Иванович. Его собственная дрожь наконец-то начала утихать, сменяясь отчаянием. — Роды. Начались роды. Но… это не ребёнок. Это какая-то… биологическая аномалия. Заражение. Грибок, может быть…

Он сам не верил в то, что говорил, и Широков видел это.

— Грибок не разговаривает голосом покойницы, — холодно парировал чекист. Он сделал шаг вперёд, осторожно, как сапёр на минном поле. Его ботинок скрипел на липком, залитом слизью полу. Он посмотрел на шприц в руке Бородина. — Что вы собирались делать?

— Остановить… это. Морфием.

— Не поможет, — отрезал Широков. В его глазах мелькнуло нечто, что заставило доктора замереть. — Огнём. Только огнём.

В дверь просунулся растерянный мужик с огромным куском брезента. Широков забрал его.

— Стоять там! — бросил он в дверь, и мужик исчез.

Чекист, не сводя глаз с существа, стал расстилать брезент на полу, отгораживая угол комнаты с кроватью и той… массой. Существо следило за его движениями, его щупальце-указатель медленно поворачивалось, следя за Широковым. Оно снова зарычало, но теперь это был не голос Катарины, а что-то низкое, гортанное, полное злобы.

Широков вздрогнул, но не отступил. Он закончил с брезентом и обернулся к Бородину.

— Вы сказали про керосин и лопату. Правильно. Это не первый случай, товарищ врач. — Он произнёс это так тихо, что Денис едва расслышал. — В десятом году под Мелитополем. В двадцать третьем в одной из бывших колоний… Та же история. Роженицы. И… это. Их называют «Выкидыши Под-Слоя». Или «Подарки Грюндхайма». — Он криво усмехнулся. — Мы сжигаем. Мы закапываем на глубину. И мы молчим. Поняли?

Денис молча кивнул. Ледяная тяжесть окончательно сковала его внутренности. Он не был первым. Это была не уникальная трагедия. Это была… эпидемия, о которой никто не знает.