Денис Лукьянов – Век серебра и стали (страница 9)

Ана умерла. Почти что.

Перед Алексасом стоял не призрак и не оживший мертвец. Это всё байки для детей – чтобы не таскались ночью по улицам, не мешали взрослым заключать сомнительные сделки и принимать не менее сомнительные решения. И Алексас, и врачи, и жрецы-священники, и сама Ана сошлись на том, что ее вполне себе – в некотором, очень условном роде – можно называть демонессой. Другого слова просто не нашлось, пришлось обращаться к древним фолиантам; хотя, как много раз шутил Алексас, Ана совсем не походила на средневековых суккубов, разве только была столь же прельстительно-очаровательна.

Она действительно умерла, притом самым недраматичным образом – попала под телегу. Кто знает, что было бы, не случись чудо – настоящее, а не из разряда тех, которые навязывают приставучие оракулы на рынках и ярмарках. Сам Осирис – по крайней мере, таким он явился, – воскресил Ану: в один миг собрал все ее ка [14], теневых двойников, заключенных в воспоминаниях, отражениях и даже произнесенных словах. И ка ее, словно кусочки разбитого кривого зеркала, вновь стали Аной – из плоти и крови, но в то же время окутанной зеленоватым сиянием, даже с призрачными крылышками летучей мыши за спиной, а иногда и хвостом – так Ана баловалась, когда была в на-строении. Теперь она могла шагать сквозь мир отражений, воспоминаний и, как говорили, духов, или самих ка, существующих меж реальностями людей и богов. Использовала зеркала как двери. Она – овеществленное ка. Наверное, поэтому, как она шутила, ей позволили стать первой девушкой-жрицей. Вот так, говорила Ана, чтобы женщине добиться чего-то в этом мире, сначала нужно умереть. Дальше – как пойдет.

От Аны пахло крепким зеленым чаем с жасмином, тимьяном, легкими нотками мелиссы и лемонграсса. Когда она злилась, запах, такой неестественно сильный, будто обращался черным кофе с острым красным перцем – напитком, любимым в кофейнях Санкт-Петербурга. А волосы ее… они сияли лазуритом и изумрудами, будто переплетаясь с далеким северным сиянием и одновременно с волнами теплого моря, покачивающимися на легком ветру; волосы крали солнечный свет, чтобы даже осенью радовать буйством ожившего весеннего дыхания: манящего, как ожидание первого поцелуя, игристого, как ананасы в шампанском.

Алексас, как всегда, засмотрелся. Сам не поняв когда, схватился за свой золотой кулон и стал крутить в руках.

– Неужели решил изгонять меня, как злого духа? – рассмеялась Ана, но тут же посерьезнела. – Алексас, что-то случилось? Помимо омнибуса.

– А? А, нет, все в порядке, – пробормотал он, пряча кулон.

Все, конечно, было далеко не в порядке. Алексас всегда поражался, как Ана вот так, с первого взгляда, угадывает его настроение; читает его, Алексаса, как открытую книгу, только шрифт до конца разобрать не может. Откуда в ней это? То ли фокусы, условно говоря, сущностей иного порядка, то ли обычная женская проницательность. Алексас не то что говорить – думать не собирался о том, что сейчас с ним не так: хуже момент трудно найти.

– Я все равно тебе не верю, ну да ладно, как хочешь. – Ана потянула его за рукав, порхнув туманно-призрачными зеленоватыми крылышками. Исчезли они так же быстро, как появились. – Пойдем, самое интересное внизу. Заодно отмоем тебя от крови.

Они спустились по каменной винтовой лестнице, ступени которой оставляли желать лучшего – большие, старые, потертые временем, они то и дело слегка крошились под ногами. Чем ниже Алексас и Ана спускались, тем холоднее становилось. Лестница уходила глубоко в подземные залы. Вода журчала все отчетливее.

Внизу взгляд Алексаса – ожидаемо – уперся в статую восседавшего на троне Осириса: огромную, раскрашенную, прямо в центре как всего зала, так и небольшого квадратного прудика, опоясывающего ее. С каждой из четырех сторон к прудику подходили трубы, кончавшиеся золотистыми краниками. Так сюда попадала святая – подземная – вода, отсюда жрецы с архиепископом выносили ее прихожанам во время Пасхи.

Иногда Алексас думал: забавно, конечно, что люди вот так взяли и сохранили христианский праздник, просто придав ему новую форму и новое же значение. Природа как обновлялась, так и обновляется, только воскресает теперь Осирис. С одной стороны, сплошная путаница, с другой же – весьма здравое решение, принятое в рамках логики. Извращенной, но логики. Хотя, если подумать, вполне ведь логично, что миф о воскрешении Осириса заменил былой миф о другом воскрешении… раз оказался правдой. А уж сверять даты, сопоставляя календари, учитывая нюансы быта, летописей… слишком сложно. Вот и получился коллаж – так людям проще. Как минимум привыкнуть.

Пока они шли к статуе, Алексас несколько раз скользнул взглядом по своему отражению – зеркала преследовали даже тут. Не в том же количестве, что наверху, но все равно в достаточном для пугающих и очаровывающих оптических иллюзий.

– По-моему, я уже давно должен был иссохнуть от божественного сияния этой статуи, – невзначай напомнил Ане Алексас.

Ана рассмеялась и, подойдя к зеркалу, растаяла. Прыгнула из одного в другое, будто шальное отражение, и вернулась на место.

– Ты же прекрасно знаешь: это выдумка, чтобы сюда лишний раз нос не совали. Тут нет ничего такого, что могло бы навредить. По крайней мере, пока Осирис не вошел в статую. Не уверена, что богам бы понравилось вечно жить внутри каменных истуканов. Даже в компании старого епископа.

Ана кивнула в сторону седого старика – высокого и худого, с глазами цвета малахита, в белой робе и головном уборе, похожем на корону атеф самого Осириса. Архиепископ стоял около статуи, склонив голову, и даже отсюда казалось, что он выглядит… недовольным. Слишком недовольным перед Пасхой.

– Именно поэтому статуя в таком виде никуда не годится! – раздался вдруг чужой голос у Алексаса за спиной. – Ее бы чуть переделать, пара штук сюда, пара туда – и вытащить на свет божий, уж простите мой каламбур.

Ана с Алексасом обернулись. Сначала они даже толком не разглядели говорившего, просто увидели его одежду. В собор тот явился во фраке брусничного цвета с искрой, да к тому же с пышными манжетами-гармошками. Такой человек – последний, кого ожидаешь увидеть в святая святых. Незнакомец будто сбежал с донских просторов, притом явно был там казачьим атаманом, не меньше. Плотный, крепкий, но низенький, с чудаковатой стрижкой – на манер облагороженного для светских мероприятий чуба – и рыжими, с легкой проседью у корней волосами. Того же цвета бакенбарды напоминали выцветшие языки пламени.

– Простите? – Незнакомец нахмурил брови. Две пары глаз разглядывали его слишком долго. – А, ну да, я ж не представился…

– Простите, – вздохнул уже старый епископ, обернувшись. – Это господин Якуб, он из мастеров, приближенных к Его Императорскому Величеству, да будет он жив, здоров и могуч!

– Ага, спасибо, именно это я и собирался сказать, – фыркнул незнакомец. – Очень помогли.

– Прошу прощения, – первой не выдержала Ана. – А вы-то что тут делаете?

Якуб промолчал. Сложив руки за спиной, медленно подошел и изучил ее, будто картину в галерее:

– М-м-м… ни кожи ни рожи, да. Зато фигурка есть, внешность необычная…

Ана замерла, открыв рот. Алексас среагировал быстрее.

– Я бы попросил… – этой фразы обычно хватало, потому что собеседник, привлеченный нарочито пониженным и раздраженным голосом Алексаса, тут же обращал внимание на его руки. Дальнейший разговор оказывался нецелесообразным.

Якуб повел себя иначе: так же внимательно изучил Алексаса, не убирая рук из-за спины.

– Ха! Ну я вообще-то говорил не про милую даму, а про церковь наших богов в целом… и собор Осириса в частности. Понимаете ли, наш достопочтеннейший епископ совсем не объяснил, чем конкретно я занимаюсь при дворе. Так вот, мое дело – визуальный образ. Властвующей четы, армии, Зимнего дворца, города… чего придется. Годы у французских мастеров, между прочим! А теперь мне доверили декорировать сам собор – по указанию, конечно, Его Императорского Величества, да будет он жив, здоров и могуч! – Якуб наконец убрал руки из-за спины и ткнул пальцем вверх. – А то, понимаете, прошло уже двадцать лет, а мы всё никак не возьмемся за ум. За границей они знаете что давно придумали? Рассказать трудно! Да и посудите сами: вот бедные анубисаты, которых никто не любит. Чего им не хватает? Правильно, эффектного об-раза! Подходи они к этому вопросу чуть серьезнее…

– Но я все равно попрошу вас за языком-то следить, – шепнул Алексас так, чтобы Ана не услышала. Хотя он знал – бесполезно. Ана, пребывая в состоянии овеществленного ка, шепоты, шорохи и вздохи различала с завидной точностью – будто шептали, шуршали и вздыхали лично ей на ухо.

– Ой ну ладно вам, подумаешь, ляпнул сдуру, не подумав. – Якуб развел руками, снова убрал их за спину, а потом обратился к Ане: – А нам с вами еще предстоит поработать! И, кстати, с вами, ваше первосвященство, тоже!

Епископ вздохнул, громко и смачно – так, чтобы его услышали. Видимо, надеялся, что Якуб поймет намек.

Ана, в этот раз обойдясь без прыжков по зеркалам, отвела Алексаса в сторону.

– Если честно, я хотела поговорить, – шепнула она. – Знаешь, в последнее время очень много прыгала по зеркалам… Так что слышала разговоры. Похоже, даже те, которые не должна была слышать. Которые вообще не должны быть услышаны. Ты понимаешь?