Денис Лукьянов – Ртутные сердца (страница 2)

– Да, – протягивает дель Иалд, ведя меня по коридору особняка. Я стараюсь не отвлекаться на множество картин неизвестного авторства, все здесь – в искусстве, любимой игрушке этого властителя наших судеб. – Давненько я так не смеялся. Но, конечно, Валентино, вы же понимаете, что ситуация не очень смешная?

Я молчу. Даже не киваю. Почему мне, пропитанному парфюмом свободолюбивой Светлейшей, не боязно спорить о природе бытия и заповедях Господних, но страшно даже дышать в присутствии этого человека? О, ответ на поверхности! Так много судачат о нем, и так многое – я знаю со слов Софи – правда, лишь чуть приукрашенная: говорят, его боятся иные банкиры – знают, что он мастер фокусов с деньгами, шепчут, что с легкостью обратит золотые цехины черными угольками; говорят, он видит произведения искусства насквозь – знают, что его коллекция огромна, шепчут, что от его сурового колдовского взгляда грустнеют и стареют всякие портреты, и даже обнаженные девы Боттичелли, дочери эфира и хаоса, смущаются, желают прикрыться. Ох, как понимаю я их! Сам укутался бы в десять одежд, спрятался бы под зачарованной эгидой, под плащом-невидимкой, которыми, говорят, торгуют нечистые на руку купцы посреди стамбульских базаров, – шепчут, что такая покупка поможет обмануть смерть. Помогла бы мне?

А ведь я не мог и подумать, что столкнусь с этим известным на всю Венецию синьором лицом к лицу: бледным к разъяренному. Когда-то давно отец рассказывал о дель Иалде: о подающем надежды коллекционере, понимающем искусство, угадывающем вечное – то, что тысячелетия спустя сочтут такой же жемчужиной, как античные шедевры. Тогда я воображал его отчего-то добрым и жизнерадостным; впрочем, отец таким и описывал его, однажды познакомившись на приеме у старого приятеля-банкира, – говорил, что познания его в искусстве бесценны, манеры – очаровательны. Коллекция дель Иалда полнилась красотой, но для меня он был очередной пестрой маской дель арте, как сотни других отцовских знакомых. Даже когда маску эту он сменил – и о нем зашептались уже иначе, называя властным и жестким. А потом он стал еще и художником. С тех пор в особняке его собирались не только молодые творцы, жаждущие патронажа, но и ценители прекрасного, все как один твердившие: есть в картинах некая тайная, мистическая глубина, нечто непостижимое, подобное загадкам Востока или, быть может, древним учениям о природе души. Но почему-то никто – все сплетни приносил отец – не мог смотреть на его творения долго: черные вороны и райские птицы принимались омерзительно щебетать, прекрасные девы обращались жуткими старухами, а глаза седых ученых, склонившихся над свечами и черепами, мерцали дьявольским огнем.

Дель Иалд приводит меня в обеденную залу. Стол, как всегда, накрыт. На позолоченных блюдах – свежие фрукты, рядом – ажурные бокалы из муранского стекла: голубоватые ножки, овитые стеклянными щупальцами, и такие же голубоватые края. Интересно, каково на вкус выпитое из них вино? Соленое, как море, холодное, как глубины океана?

– Воды, вина? – предлагает дель Иалд.

Я снова молчу. Он тоже ничего не наливает себе – только протягивает руку к блюду, отрывает самую спелую виноградину от увесистой горсти, катает между пальцев. Блестят перстни. Дель Иалд смотрит сначала на виноградину, потом резко переводит взгляд на меня. Холодно. Погрустнел ли я? Появились ли вчера на моем лице морщины, пусть оно и не нарисовано бежевыми красками?

– И правильно делаете, что отказываетесь. Я мог бы запросто отравить вас, Валентино, – мне не впервой. Но мне вас, честное слово, жалко. Почти по-отцовски.

Даже улыбка его – злая, холодная, демоническая. Пусть сам он, со слов моей дорогой Софи, и мнит себя демиургом в минуты мечтаний, в минуты, когда в руках его кисть и краски, но не об этом, вовсе не об этом…

– Конечно, я могу просто отпустить вас. – Он садится на стул с резной спинкой. На нем я вновь замечаю морские мотивы: почему не обращал внимания раньше? Может, я давно утонул, может, прогневал Посейдона и скоро падет Троя – ее смоет вода лагуны, подарившая ей жизнь, сольются альфа и омега? – Но что тогда будут говорить обо мне? Дель Иалд – слабак, дель Иалд – человек без чести, или, чего хуже, дель Иалд – добряк. Я уже не так молод, чтобы позволить своей репутации падать так низко. – Он перестает перекатывать виноградину. Вздыхает. – Валентино, я должен либо убить вас на месте – в моем доме всегда хорошо заточены ножи, – либо сослать, положим, в царство Пресвитера Иоанна, к людям с золотой кожей, шестью руками, глазами и ртами на груди… Думаю, вы не сомневаетесь – я такое могу. Иные капитаны готовы на очень многое, предложи им правильную цену. Но я, поверьте, хочу решить все мирно. Поэтому…

Дель Иалд наконец встает. В тусклом ночном освещении он кажется одной из великих планет, так будоражащих умы и нас, ученых, и их, магов, алхимиков, предсказателей и иных шарлатанов. Подходит вплотную ко мне, а я даже не сразу это замечаю.

– Валентино, разойдемся мирно, но при одном условии. Теперь вы должны организовать свадьбу моей дочери…

– Свадьбу? – слово кажется мне неправильным, заколдованным. Может, буквы перепутались в голове?

В тот миг я даже не успел разозлиться на мою милую Софи! Почему она не сказала раньше, почему не предупредила, позволяя любить ее беззаботно, а не продумывать планы спасения? Быть может, мы бы были уже где-то далеко-далеко, за краем мира, в причудливых странах, воспетых врунами-путешественниками, где сняты всякие чары, – я ведь мечтал путешествовать, мнил себя великим мореплавателем, капитаном без имени, nēmo, слушавшим заветы многомудрого Одиссея. Мне не удалось спросить у нее после, но, надеюсь, удастся спросить завтра или, быть может, перед самой свадьбой, смотря на ее жениха без лица – милая служанка Франсуаза шепнула мне, когда я покидал особняк, что жениха дель Иалд создал колдовскими руками, из глины и заклинаний, оживив с помощью ртутного сердца. Ох, алхимическая ртуть, не течешь ли ты в каждом из нас?! Нет, я не злюсь на мою милую Софи, слишком люблю ее, слишком переживаю: что теперь происходит с ней, запертой в водах собственного дома? Не злюсь, но хочу узнать ответ. Услышать правду, когда мы увидимся. Или… если мы увидимся.

– Конечно свадьбу. Вы же не думали, что я могу позволить ей связать жизнь с кем-то без рода, без имени и, в конце концов, без приличного костюма? – он снова смеется, коротко и холодно. – Все уже давно решено и запланировано. То, что вы не посвящены в чужие планы, – проблема ваша. Не переживайте так, я не изверг, я обеспечу вас всеми средствами – но, будьте любезны, Валентино, исполните все в лучшем виде. И не забудьте про свадебный подарок, чтобы доказать: то, что я недавно увидел, было не просто необдуманной игрой разгоряченного юноши. Вам понятно, Валентино?

Киваю. Ничего лучше не придумываю.

– Вот и славно. Помните, вы всегда можете отказаться. Но тогда… – Дель Иалд сжимает кулак. Виноградина лопается. Сок течет по ладони, капает на пол. – Думаю, так понятно?

Он снова смеется. Треплет меня по волосам липкой от сока рукой, ею же хлопает по плечу. Достает носовой платок с вышитыми золотом инициалами, вытирает ладонь.

– А теперь, – говорит наконец, – убирайтесь вон. Слуги покажут вам выход. Парадный, а не черный.

Снова хочу рассказать эту историю старому Исфахняну, пусть он и слышал ее уже не раз. Но я молчу, просто вспоминая все это, и перечитываю новость, и вздыхаю. Надо посидеть, подумать – ведь, кажется, наши жизни подобны механическому и выверенному движению планет; мы видим их примерную траекторию, да только не можем просчитать ее отклонений, не можем заранее узнать, что бы ни твердили звездочеты и королевские советники, о грядущих катастрофах: влюбленностях, болезнях, разочарованиях в себе.

Подумать мне не дают: старый Исфахнян тянет за руку, на улицу.

– Ты умеешь задавать вопросы, но совсем иного толка, – назидательно, как и обычно, говорит он, пока я щурюсь от солнца. Никогда оно еще не было так омерзительно, никогда не предвещало скорого конца! – Ты знаешь, как спросить: каков шанс, что эфир действительно существует, или же – точно ли Ньютон, выжигая себе глаза, был прав и солнечный свет на самом деле так многоцветен? Но ты совсем не готов спросить: где мне найти мудреца или шарлатана, о котором писали в газетах? Не можешь ты задать и другой вопрос: слышали ли вы что-то про эликсир?

– И что же вы предлагаете мне делать?

В ответ ярче его медных пуговиц блестит улыбка.

– Порой ты глуп, как моя старуха-жена. Как что? Спрашивать! Смотри и учись.

И тогда старый Исфахнян начинает подходить к прохожим – как выбирает их, по одежде или выражению лица, а может, и во взгляде видит что-то недоступное мне, ценителю точных наук? – и задавать им один и тот же вопрос. Они даже не поднимают его на смех: кто-то задумывается, но пожимает плечами, кто-то дает короткий, не удовлетворяющий его ответ, кто-то молча ускоряет шаг.

– Ну что же ты, – говорит он мне, когда мы выходим на Сан-Марко. – Пока вопросы задаю только я! Ты никогда так плохо не учился!

– Вам не кажется, что все это бесполезно? – Еще чуть-чуть, и мы потеряемся в толпе: так многим можно задать сокровенный вопрос и так много среди них пустышек.