Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 54)

Вскоре он нашел пузырек с бусинками, высыпал содержимое и развернулся — точечка летела в сторону окна.

Честер метнулся за пикси-духом, поймав в ладоши — ничего другого не оставалось.

И тут церемониймейстер понял, что опять совершил глупость — боясь смотреть, что случилось с жизнью, он все же разомкнул ладоши…

Призрачно-зеленая точка ударилась ему о нос, но обсчиталась, тут же угадив прямиком в стеклянную ловушку.

Честер часто задышал, поднял пузырек и посмотрел на него — внутри светился новый шанс, новая возможность. Но… Бальзаме.

Чернокниг посмотрел на тело брата, попятился к стенке, словно тот внезапно решил встать, кое-как добрел до лестницы, спустился на первый этаж, выбежав вон. Церемониймейстер задыхался от приторной сладости вечера. Ему захотелось плеваться.

Честер даже не запер дверь, ноги подводили, слегка заплетаясь. Лучший свадебный церемониймейстер всех семи городов побрел по улицам Хрусталии, держа в руках самую настоящую жизнь и не понимая, как жить дальше, но понимая, что делать — у «Почты духов» появился новый шанс, добытый кровью. А уж ускользнет ли возможность на этот раз — не ясно было никому.

Мисс Спаркл, оказывается, обладала еще одним талантом — она была не только невероятно говорливой, но и невероятно назойливой и медлительной. Даже методы Диафрагма не помогали ее выпроводить. Журналистке словно медом намазали, так она еще к этому меду намертво прилипла — жужжала вокруг Аллигории, донимала ее вопросами, записывала впечатления и просила говорить помедленнее, хотя сама тараторила, как ткацкий станок. Правда, когда хозяйка дома уже начинала проваливаться в лагуны сна, засыпая в буквальном смысле, мисс Спаркл наконец-то ушла — последним из гостей, если не считать Глиццерина и Увертюра.

Режиссеру, по-хорошему, уже давно нужно было уйти — сцену демонтировали и отнесли восвояси, трубки с бронзовыми дым-машинами — тоже. Но Увертюр, видимо, собирался дождаться Пшикса, который неспешно помогал Октавае тушить свечи, из-за которых дом теперь еще несколько дней будет благоухать апельсиновым маслом.

— Господин Пшикс, а можно как-нибудь побыстрее? — нахмурился усевшийся на стул главный режиссер.

— А вы меня ждете? — удивился пиротехник.

— Нет, себя, — огрызнулся Увертюр, поправляя красный пиджак.

— Но я, наверное, останусь здесь. Я вам не говорил?

Такого ответа главный режиссер не ожидал, но Глиццерин решил забить окончательный гвоздь в крышку гроба.

— И завтра, наверное, опоздаю…

Режиссер тут же включил защитный механизм, который автоматически срабатывает у любого начальства в стрессовых ситуациях.

— Пшикс, с таким графиком я вас точно никогда не повышу…

— Ну и ничего страшного, — ответил Пшикс. — Уже как-то… не так сильно хочется.

Ну все, подумал Увертюр, мы его потеряли — пропал наш бедный Глиццерин Пшикс. Любому другому главному режиссеру положено было нахмуриться и надуть щеки, но Увертюр ухмыльнулся. Правда, щеки все-таки надул, отчего лицо превратилось в улыбающийся воздушный шарик.

— Ну, как знаете, — проговорил Увертюр, с трудом встав — живот утяжелился съеденным на свадьбе, и теперь перевешивал больше обычного. — Тогда я со всеми прощаюсь…

— Подождите, — спохватилась Октава, — мы вас проводим.

— Я не настолько пьян, — захохотал режиссер, — чтобы не найти дверь.

— Нет, просто это как раз хороший шанс… прогуляться. Мам, ты не против?

Мадам Крокодила вынырнула из дремы, одобряюще кивнула, пробормотала что-то невнятное и вновь заснула — теперь, после свадьбы, можно было с чистой совестью отдохнуть, даже без нового мужа.

Крокодила младшая и Пшикс вышли из дома, попрощались с Увертюром, который, хоть и ворчал что-то, тряся животом и пылая рыжими бакенбардами, все время как-то ехидно улыбался, словно ему в рот запихнули банан, растягивающий улыбку.

Октава и Глиццерин решили сделать то, что собирались — прогуляться. К тому же, на улице уже почти окончательно стемнело, на небе проступали веснушки-звездочки, а магические фонари постепенно зажигались, чтобы дать бой мягкой темноте.

Гуляли они долго, с удовольствием втягивая постепенно остывающий воздух до тех пор, пока чернильное небо не раскрыло свои глаза и не кинуло на них холодный взор созревших звезд. Тогда Глиццерин, уже окончательно захмелевший от такой хорошей и спонтанной прогулки, деликатно заметил:

— Уже поздно. Тебе, наверное, пора?

Октава пощекотала его взглядом.

— С чего ты взял? — не поняла она.

— Ну, по-моему, мы и так выбились из твоего графика, а сейчас уже ну совсем поздно. Да и это, наверное, неправильно.

— Нет, как раз это — правильно, — совершенно неожиданно ответила девушка. — А график… ну и ладно, от одного дня ничего не случится. Да и он, надо сказать, был дурацким, график этот.

Она немного помолчала, пока они шли по уже давно уснувшей улице, где тут и там бешеными призраками носились неуловимые, даже неощутимые сны, глюча разноцветными красками и затекая в окна, а через них — в головы.

— Знаешь, — продолжила девушка, — мне вообще кажется, что все, что мы делаем сейчас, наоборот очень правильно.

— Уверена? — на всякий случай решил уточнить Пшикс. Когда работаешь пиротехником, привыкаешь проверять даже самые базовые вещи, чтобы ничего ненароком не рвануло.

— Скажи, тебе хорошо?

— Да.

— И мне тоже, — улыбнулась девушка, поправляя светлые кудри. — А значит, все точно правильно…

Тут было бы очень уместное пустое место для поцелуя, которому уже давно пора произойти (а будь все происходящее поромантичней — так вообще нескольким поцелуям), но Октава посмотрела на небо, ткнула пальцем и вскрикнула — не испуганно, а, как сказал бы Бальзаме Чернокниг, восторженно-удивленно-завороженно:

— Смотри!

Глиццерин посмотрел — и тоже обомлел.

Диафрагм Шляпс добрался до дома без лишних приключений, спокойно, размеренно, и даже не хмурясь — наоборот, он улыбался, а внутри стало тепло и сладко, но его даже не тошнило от такого чувства. Скорее, наоборот, несло вперед, на крыльях — не белых ангельских, но и не черных демонических, а на серых.

Поднявшись на крыльцо, он достал было ключ, но тут его окликнули — точнее, не конкретно его, обращались не по имени, но люминограф понял, что реплика обращена к нему.

— Извините, — сказал прохожий. — А не подскажете, сколько времени?

Бедный незнакомей только что наступил на мину и подписал себе практически смертный приговор, но… мина не взорвалась.

Шляпс нахмурился, конечно же — от этой привычки избавиться было невозможно при всем желании, как от родимого пятна, — но снял шляпу, посмотрел на часы и сказал:

— Без десяти девять, уже совсем вечер.

— Спасибо!

«Не за что» люминограф отвечать не стал, вместо этого просто фыркнул. Хорошего понемножку. Нет, конечно же, Диафрагм не изменился полностью, не перевернулся с ног на голову лишь из-за всей этой истории со свадьбой — ну не бывает такого, это все равно, что дуб, выросший за ночь из каштана в столетнее дерево, что-то из области нереального. Конечно, теперь люминограф не станет мило улыбаться всем подряд и с удовольствием посещать странные выставки, не полюбит слащавого продавца в алхимическом магазинчике и, конечно же, не перестанет хмуриться, ворчать и быть слегка грубым.

Но одно маленькое изменение — причем, довольно важное — это уже прогресс. Пьяные вечеринки обычно тоже начинаются с обещания выпить один бокальчик, а потом перестают в то, во что перестают, не будем вдаваться в подробности. Сердце Шляпса не оттаяло до конца, но трещина на ледяной корке стал чуть больше.

Люминограф вошел домой, запер дверь и, прежде чем сесть за кухонный стол, задержался у зеркала, посмотрев на себя в пиджаке, который подарил Бальзаме. Шляпс понял, что эта вещица ему определенно нравится, стоит ее почаще надевать.

Но сейчас такой изыск был ни к чему. Диафрагм скинул пиджак, вытащил оттуда светящуюся призрачно-зеленым ампулу и в одной рубашке уселся на кухонный стол, смотря на сияющую жизнь.

Одиночество залатали нитками, душевный шов моментально регенерировал. Шляпс долго бы еще просто молча смотрел на жизнь, но та решила заговорить:

— Этот пиджак на господине Шляпсе так интересно выглядит! — воспроизвела жизнь услышанное на свадьбе хриплым голосом.

— Что? — не понял люминограф. — А. Это то, что говорили на свадьбе. Не надо, я не Честер.

— Хорошо, — просипела жизнь. Таким голосом бы брутальные бардовские песни записывать, выйти могло очень даже ничего. — И что ты будешь делать теперь?

— Не знаю, — честно ответил люминограф и пустил смешок от мысли, что говорит со светящимся шариком.

— Что ты будешь делать со мной? — уточнила жизнь, которая научилась говорить совсем связно.

— А что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой?

— Ты знаешь.

— Я бы оставил тебя здесь, чтобы было не так одиноко, — признался люминограф. — Но, думаю, что для этого вполне подойдут люди. А то так можно и умом тронуться, общаться со светящимся шариком.

— Я этого не слышал, — по интонации жизни не было понятно, обиделась она или нет — словно воспроизводили записи со старых кассет.

— Извини, — Шляпс встал со стула и взял в руки пузырек, потом поднялся на второй этаж, подойдя к окну.

Люминограф еще раз посмотрел на светящуюся жизнь, вздохнув.

— До свидания, — сказал он и откупорил пузырек. Призрачно-зеленая точка вырвалась на свободу, замерев в воздухе у открытого окна.