Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 51)

— Актеры?

Октава пригляделась.

— Нет, Глиц… это… папа! И у него карамель в руках!

— Так это он выскочил из подвала?

Девушка решила промолчать и просто кивнула головой. Слов не находилось — она, конечно, не знала, что хочет сделать Омлетте́, но прятаться в подвале, а потом стоять на сцене с карамелью в руках ради забавы или мелкой пакости не будут, да и из благих побуждений тоже. Вывод был элементарен, как дважды два, но Октава понадеялась, что ошиблась, и на самом деле ее отец учудил что-то другое — хотя что другого тут может быть?

Со следующими словами бывшего мужа Крокодилы, надежды девушки рухнули, как Рим под натиском варваров, и никакие гуси тут уже не помогли бы.

— Да, — повторил Омлетте́, но не очень уверенно. — Никакой свадьбы не будет!

— Омлетте́? — Аллигория встала. — Что ты такое говоришь? Почему ее не должно быть?

— Потому что, — фразы сиплыми комарами вылетали изо рта мужчины, — потому что я несчастен! И я не хочу, чтобы он был счастлив, потому что так не должно быть. Если плохо мне — почему должно быть хорошо другому, почему должно быть хорошо ему.

— Омлетте́, о ком ты говоришь? — все еще не понимала невеста.

Взгляд ее бывшего мужа на секунду скользнул на светящееся украшение, и на мгновение мужчина смолкнул, заворожившись.

Тут наконец-то включился Честер.

— Мадам Аллигория, — проскрежетал он. — Позвольте мне решить это… недоразумение.

Произнося последнее слово, он посмотрел на Омлетте́ — не гляди тот на украшение Крокодилы, ноги точно подвели бы его.

Но гипнотическое волшебство быстро прошло — бывший муж Крокодилы вернулся к происходящему.

— Нет, господин Чернокниг, я хочу понять, что Омлетте́ имеет в виду, — сказала Аллигория.

— Вот что происходит, — мужчина с гривой поднес карамель ко рту. — Я не дам твоему новому мужу быть счастливым, потому что я несчастен!

Он высунул язык, уже представив, как кидает вперед огненный шар, и будь что будет — но замялся. Остановился Омлетте́ вовсе не от внезапного крика Аллигории, который шокировал всех собравшихся — свое решение мужчина принял раньше, точнее, так и не смог принять. Омлетте́ сдрейфил — в последний момент, который мог стать его рубиконом, струсил. Вся храбрость ушла на смелые слова, а потом кончилось — хотя, непонятно было, откуда она изначально взялась в хрустальном сосуде души мужчины с прекрасной шевелюрой, огромным аляпистым бантом и жалким существованием.

И только после того, как он не смог перешагнуть через себя самого, не смог лизнуть карамель, до него долетел крик Аллигории Крокодилы — значительно позже, чем до остальных.

— Нет никакого нового мужа, Омлетте́! И никогда не было!

Эта фраза летучей мышью повисла над потолком.

— Что? — прошептал бывший и, получается, единственный муж Крокодилы, еле-еле шевеля губами.

Остальные задали примерно тот же вопрос, только про себя.

— Октава? — Глиццерин решил обратиться к самым достоверным источникам.

— Что? Никого нет? — та тоже была в шоке. — Я не знала…

Шляпс промолчал, а вот Честер, у которого уже начинали шарики катиться за ролики, не выдержал:

— Но как же так! Это же свадьба, должен же быть… — а потом лучший свадебный церемониймейстер вспомнил, что и вправду никогда не слышал о новом избраннике — ни от самой Аллигории, ни от кого-либо еще. И даже сейчас его в зале не было. Чернокниг организовал столько свадеб, что сбился со счету, но даже на его опыте такого никогда не случалось — это что-то совсем за гранью логики, хотя, непонятно было, совпадали ли границы общей логики с логикой Крокодилы.

— Просто… — проговорила невеста без мужа. — Я посчитала, что свадьба может пройти и без нового жениха… Просто свадьба, это же праздник — а мне хотелось устроить какой-нибудь хороший праздник, чтобы всем было хорошо, чтобы…

Тут Аллигория начала задыхаться и кашлять. У Честера и Диафрагма тоже запершило в горле, а потом жадно вдыхать принялись абсолютно все гости.

Воздух загустел.

Омлеете словно выключился — обвис, тяжело дышал и механически спускался со сцены, еле-еле бредя куда-то вперед, смотря в пустоту и не обращая внимания ни на что. Он просто шел, а на глазах выступали слезы: ни то от нехватки воздуха, ни то от душевной травмы, которую он только что перенес. Никакого мужа, никакого мужа… как же так? Значит, никто не будет счастлив, пока он — несчастен?..

Впрочем, все эти мысли накрошились в причудливый салат, который, возможно, когда-нибудь назвали бы «Салат Омлетте́», подавая бы в самых дешевых забегаловках.

Бывший муж Крокодилы задыхался, но шел вперед, словно и не обращая внимание на столь пустяковое обстоятельство, как нехватка воздуха.

Октава не приходила в себя, пока не закашлялась и не заметила, как все вокруг стали жадно хватать ртами воздух. Девушка глянула на банку в руках Пшикса и увидела, как черных пятен стало в разы больше, они пенкой вываливались за края. Некоторые уже разлетались по углам, при этом сама жизнь давно перестала появляться.

Воздух уже не просто загустел, он начинал становиться каменным, непробиваемым.

— Глиц, — просипела девушка, схватив пиротехника за руку.

Тот, конечно же, понял ее.

Он вылез из люка и, вдыхая так глубоко, как только можно, поплелся к окну, обхватив обеими руками банку.

Теперь-то Честер, конечно, заметил его, побагровев. Он готов был разразится тирадой проклятий, но слова душили, стягивали горло, и церемониймейстер мог лишь махать руками. Чернокниг попробовал двинуться с места, но не особо в этом преуспел — большие шаги делать не выходило, а уж бежать — тем более.

На глазах Честера рушился счастливейший из дней. Счастливейший из его дней.

И тогда он прыгнул.

Накидка раскрылась в воздухе, как перепонки белки-летяги, но аэродинамики, конечно, не придала. Тем более, что прыгнуть как следует не получилось, воздух практически полностью откачали, вместо него все вокруг заполнилось не просто битым стеклом, а цементом, который скоро должен застыть.

Глиццерина Честер все-таки задел.

Тот споткнулся, но упал не сразу — если слегка замедлить действие, то выйдет, что пиротехник балериной полетел вперед, не выпуская из рук банку, но не выронил ее.

Пшикс ударился о подоконник, освободил одну руку и распахнул окно.

Банка с жизнью и смертью вылетела из рук.

Но пиротехник вовремя успел толкнуть ее в сторону окна, как мячик, и та, ударившись о раму и дзинькнув, вылетела на улицу.

Хруст, треск — и она разбилась.

Тогда-то гости наконец обратили внимание на пиротехника, уже свалившегося на пол.

Воздух постепенно возвращался. Все начали заглатывать его, пытаясь задействовать и нос, и рот одновременно.

Честер Чернокниг не был исключением — надышавшись, он смог подняться и метнулся к окну, выглянув наружу.

Сотни призрачно-зеленых точечек жизни, пикси-духов, поднимались вверх от осколков и разлетались во все стороны — апельсиновое масло уже не помогало, слишком мало его было на улице. За жизнью сперва гнались черные точечки смерти, но, когда пикси-духи стали разлетаться во все стороны, и их концентрация в одном месте уменьшалась, светящаяся смерть просто начала исчезать — компенсировать больше было нечего.

Кто-то положил руку на плечо Честеру. Тот подумал, что это Бальзаме, и оглянулся.

Шляпс ухмылялся.

— Ничего, — постучал он Чернокнига по плечу. — Это пройдет, не переживайте. Ну не получилось — и ничего страшного, правда?

Честер ничего не ответил — это был абсолютный, тотальный провал. И ладно с ней, со свадьбой без жениха, но вот «Почта духов» … А еще этот идиот-люминограф смотрит и ухмыляется.

Диафрагм, тем временем, отошел чуть в сторону, подняв светопарат. Вспышка — из прибора вылезла люминка, которую Шляпс тут же вручил церемониймейстеру.

— Вот, — сказал люминограф. — На память.

И, подсобив Глиццерину, чтобы тот поднялся, ушел.

Лучший свадебный церемониймейстер всем семи городов взглянул на люминку, где в негативе проявлялся он — поверженный, проигравший, выглядящий так жалко и немощно, как не выглядел никогда.

Не разбил он ее сразу же только из приличия.

Октава и подошла к маме, схватив ее за руку.

— Что это было, дорогая? — посмотрела на нее Аллигория.

— Это был… папа, — ответила Октава со слезами на глазах. — Почему ты мне ничего не говорила? Про свадьбу.

— Хотела, чтобы у тебя тоже был просто праздник, — ответила та, а потом вернулась к первой части фразы дочери. — Нет, я не про это. Я про… удушение. Ты же почувствовала?