Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 42)

— И зачем Чернокнигу это все вообще нужно? Он что, собрался всех поубивать? — почесал подбородок Пшикс.

— Уже не столь важно, зачем ему это нужно. Главное, что это повлечет за собой нечто нехорошее, а вот этого никак не должно случиться. У меня у мамы свадьба!

— Я подумал, — начал Диафрагм, — что есть один человек, который точно знает, что задумал Честер, и для чего ему понадобилась моя… ваша… наша жизнь.

— Можете смело говорить, что она ваша, — успокоила его Октава.

— Это Бальзаме, — никак не отреагировав на реплику девушки, сообщил люминограф.

— Октава права, сейчас уже действительно без разницы, для чего ему понадобилось столько жизни. Главное, чтобы ничего не случилось. И, по-моему, мы вполне себе можем это предотвратить — я не думаю, что одних свечей ему хватит.

— Только это нужно делать как-то незаметно, — добавила Октава. — И не подавать виду.

— Вам действительно не важно, зачем Честеру понадобилось столько жизни? — вот сейчас Шляпс по-настоящему удивился, притом так сильно, что даже остановился. Крокодила и Пшикс заметили это не сразу, чуть уйдя вперед, а потом повернули головы.

— Ну, скажем так, это дело не первоначальной важности, — ответил пиротехник.

— А вот мне кажется, хорошо бы узнать, в чем соль, тогда намного проще будет действовать. Я сам могу поговорить с Бальзаме и все разузнать.

Диафрагму надоело стоять, и он присел на ближайшие ступеньки.

— Думаете, он расскажет? — засомневалась Октава.

— Ну, с ним буду говорить я, поэтому точно расскажет, — хмыкнул люминограф.

Девушка хотела что-то ответить, но взгляд ее упал на часы в черном котелке Диафрагма. Она громко ойкнула, чуть было не подпрыгнув.

— Ой, мы ведь опоздаем! Нужно готовить спецэффекты… и все для этого дыма.

— Да, хорошо бы прибавить скорости, — Глиццерин взял Октаву под руку, отчего на ее до того момента пломбирно-бледном лице проступил легкий румянец.

— Только пообещайте мне, — обратилась девушка к все еще сидящему на ступеньках Шляпсу, — что вы не будете говорить с Бальзаме. А если вдруг нарушите обещание, то хотя бы не будете его трогать. Но лучше и вовсе не говорить.

— Обещаю, — улыбнулся люминограф. На лбу заиграли, как трещины на иссушенной земле, морщинки. — Только зайду домой забрать светопарат.

Октава недоверчиво прищурилась, вздохнула и развернулась.

Диафрагм Шляпс проводил их с Глиццерином взглядом, не испытывая абсолютно никаких зазрений совести — в конце концов, он соврал лишь наполовину, а это-то и враньем уже не считается. Так, слегка недостоверная правда.

Время, как и магия, пронизывает все вокруг быстрыми, журчащими, незримыми потоками — вместе они несутся через пространство, поддерживая фундамент бытия и сшивая кусочки мироздания разноцветными нитками, в случае магии — фиолетовыми, в случае времени — матово-желтыми. Но это если прибегать к визуализации.

И если потоки магии питают фонари, големов, шестеренки, магические звонки и становятся обязательной частью опытов волшебников, то потоки времени просто текут вокруг — неизученные, неизведанные и неподчиненные, как, собственно, светящаяся жизнь.

Поэтому, каждый раз, глядя на часы, никто никогда не задумывается об этих потоках — ну тикают себе стрелки и тикают, что такого, обычный механизм. И уж тем более никто не задумывается о жизни, глядя прямо на нее в упор, потому что в голове возникает примерно то же самое, что и в случае с часами — ну, живет оно и живет, обычная жизнь. Время, по крайней мере, научились использовать для создания часов, разделения дня на время суток — не на прямую, конечно. Ну а жизнь… оно просто есть, что с нее взять. И ничего от нее не получишь.

Так вот, Честер Чернокниг, плюхнувшись в мягкое кресло на втором этаже своего дома, посмотрел на часы — конечно же, он не увидел никаких потоков времени вокруг, и даже не подумал о них. Это мы уже усвоили — часы они и есть часы, тикают да тикают. Зато свадебный церемониймейстер задумался о том, что у него осталось мало времени, скоро нужно будет снова бежать на Метафорическую улицу.

Тогда Честер залез во внутренний карман и поспешно достал скляночку с жизнью — в этом вопросе он отличался от всех остальных, потому что прямо сейчас держал в руках ту жизнь, которая заставляет все живоежить, и понимал, как ее использовать с выгодой.

Поставив ампулу из-под алхимического порошка на тумбочку, Честер пригляделся — при свете раззадорившегося утреннего солнца сложно было заметить призрачно-зеленое свечение.

Но оно там было — жизнь никуда не подевалось.

— Меня отпускать — здесь не держать!

— Ух ты, надо же, какой прогресс, — улыбнулся Честер и полез в другой карман. Достав пузырек с апельсиновым маслом, Чернокниг как следует намазал им усы и в этот раз, на всякий случай, ладони — чтобы не вышло, как в доме Аллигории Крокодилы.

По комнате пополз дурманящий аромат, который и людей-то заставлял расслабиться, а на жизнь действовал уж совсем лихо.

— У нас не так много времени, ну ничего, — обратился церемониймейстер, казалось, сам к себе. — Сейчас мы как следует побеседуем, и ты заговоришь еще лучше. На счету каждая минута — надеюсь, ты не будешь бузить?

Ладони Честера еле-еле вспотели.

Он проверил, закрыто ли в комнате окно. Убедившись, что все в порядке, церемониймейстер зашторил окно, приглушив солнечный свет, и потянулся к колбочке. Чернокниг повременил немного, глубоко вдохнул и откупорил ампулу. Пробочка вырвалась с громким «чпоньк», которое в этот момент прозвучало как-то по-издевательски.

Одурманенная запахом апельсинового масла, жизнь резко взмыла вверх, на свободу, засветившись ярче прежнего. Но она не стала метаться — просто застыла в воздухе.

— Вот и отлично, хорошо, что ты не носишься и слушаешься.

Честер протянул вперед ладонь. Жизнь опустилась на нее.

Лишившись своей традиционной утренней прогулки, Бальзаме пал духом, но после рассказа брата так впечатлился, что еще долго-долго сидел в кресле, а потом и вовсе задремал. Ему снилась какая-то новая красочная коллекция одежды, полностью светящаяся призрачно-зеленым, а после маленькие пикси-духи, эти кусочки жизни, стали щекотать его во сне и порхать своими крылышками, которые привиделись кутюрье в грезах.

Когда Бальзаме проснулся, он сладко зевнул и первым делом потянулся за париком, который за время дрема свалился с головы и шваброй валялся на полу. Нахлобучив парик и настроив его высоту так, чтобы не биться о потолки, кутюрье посмотрел на часы — тут же подскочил, забегав по комнате как мартовский заяц, объевшийся белены. Хотя, увидь это настоящий мартовский заяц, он бы обзавидовался скорости и прыти Бальзаме.

Позабыв зарисовать приснившиеся образы, кутюрье тут же бросился вытаскивать из бесконечных ящиков, в расположении которых запутался бы даже Безумный Шляпник, нитки, иголки, украшения, кусочки ткани, и судорожно начал раскладывать все не рабочий стол.

Потом Бальзаме Чернокниг скрылся в углу комнаты, запыхтев. Со стороны могло бы показаться, что во мраке, где-то около штор, спрятался дракон, собирающийся вот-вот чихнуть. Но на деле это кутюрье тащил вешалку с платьем Крокодилы — давалось ему это непросто, с его-то тоненькими ручонками.

Вскоре пальцы кутюрье заработали со скоростью, превышающей мощность любой швейной машинки, которые Бальзаме, кстати, не особо жаловал — использовал их только на начальных стадиях работы.

Украшения разрастались на платье, как плесень на забытой в кладовке буханке хлеба. Чернокниг стремительно приближался к финалу.

Раздался звонок в дверь — от неожиданности кутюрье уронил бусинку, которая закатилась в темную пучину под одну из тумб.

— Что же это такое, Честер-Честер-Честер! — заворчал Бальзаме. — Сам просил побыстрее закончить с платьем, и сам второй раз отвлекаешь, а ведь еще даже половины дня не прошло!

Кутюрье отложил работу и зашаркал на первый этаж, не ожидая в гости никого, кроме Честера — может, он придумал что-то еще для своей «Почты духов» и спешит рассказать, сгорая от нетерпения. Или, что-то срочное снова нужно будет сделать к свадьбе, главное, чтобы не пришлось переделывать платье с нуля — да, были у Бальзаме и такие привередливые клиенты, которые за день меняли свое мнение о наряде с «божественно» до «снимите с меня это немедленно и выкиньте этот мусор куда подальше!»

Сублимируя: никого, кроме брата, кутюрье в гости не ждал.

И какого было его удивление, когда он, улыбаясь во весь рот, открыл дверь, увидев на пороге Шляпса, который скорее антиулыбался во весь рот — стоял и, по своей традиции, хмурился, был страшнее любо разгневанного бога, мрачнее любой грозовой тучи. Через плечо у незваного гостя свисала кожаная сумка со светопаратом, отчего удивление кутюрье быстро сменилось надеждой на то, что люминограф расщедрился, решив сделать еще несколько люмнок вот просто так.

К слову говоря, наивность зачастую была вторым именем Бальзаме Чернокнига.

— Ах, господин Шляпс, доброго вам… ох, совсем запутался, утро сейчас или день, просто я внезапно уснул и совсем уже потерялся во времени! — занервничал Бальзаме. — В любом случае, здравствуйте, проходите, я очень рад, что вы зашли…

Он хотел добавить «со светопаратом», но очень вовремя замолчал.

Диафрагм же ничего не ответил, шагнул внутрь, получив официальное приглашение, и позволил легкой, еле заметной улыбке, покрасться по лицу.