Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 4)

— Честно, нет, но я подумаю…

— Можете особо себя не утруждать, я тоже подумаю.

Честер резко поднялся со стула и, поправив накидку, заскользил к выходу из обеденного зала. В дверях церемониймейстер остановился.

— Кстати, чуть не забыл! Свечи с каким ароматом вы предпочитаете больше? Я, например, полностью за апельсиновые! Все-таки, нам не стоит забывать, что дым для меняцеремонии, прощу прощения, в рот что-то попало, очень важен.

Когда за Шляпсом закрылась дверь, он с облегчение выдохнул и поморщился. Перед глазами все еще мелькали чудны́е платье Бальзаме, от которых хотелось прятаться, как от ночных кошмаров. И неужели кому-то это может нравиться? Сущие извращенцы.

Но хотя бы одного «нет» для кутюрье стало достаточно, и он не стал еще раз предлагать Диафрагму примерить что-то из мужской коллекции. Еще больше счастья люминограф испытывал, когда осознавал, что в принципе этих нарядов не увидел — женских ему хватило с лихвой.

Шляпс спустился с крыльца и потрогал кожаную сумку. Светопарат нагрелся — не мудрено, ведь Диафрагму пришлось сделать такое количество люминок, что кончился алхимический порошок, а мутных стеклянных карточек почти не осталось.

Люминография — она же привычная для нашего уха фотография — появилась в Хрусталии спонтанно, как это обычно бывает со всеми изобретениями. Конечно, это было не новое Алхимическое Чудо: Философский Камень, Голем, Эликсир Вечной Жизни или Искусственный Человек. Но Хрусталия, город, который живет снами и творчеством, даже не претендовала на роль чудо-создателя какой-то там алхимической брехни.

Но люминография тоже получилась штукой классной и, как оказалось, востребованной. Хоть картинки были в негативе, да и не совсем четкие, но это всяко лучше, чем их отсутствие вообще.

Все захотели себе люминки. Одни для производственных целей, другие для рекламы, третьи — просто, чтобы поставить на полочку и любоваться. Оставалось лишь вопросом времени, когда люминографов из Хрусталии станут звать в другие города, и когда светопараты пустят в массовое производство.

Шляпс, кстати, был одним из первых люминографов. И, честно говоря, на данный момент единственным. Конечно, изобретатель светопарата тоже пробовал себя в этом искусстве — но ему, как любому нормальному изобретателю, дня через три это наскучило. Он снова зарылся в чертежи и другие идеи, продолжив творить.

И Диафрагм Шляпс стал единственным.

Любой человек в здравом уме скажет, что быть единственным в какой-то области — подарок судьбы. Все заказы стекаются к тебе, и ты катаешься, как сыр в масле. Шляпс, конечно, это понимал и был рад, что на жизнь ему золотых монет-философов хватает.

Но с другой стороны — более обширной — он терпеть не мог быть единственным. Его доставали постоянные дерганья, беготня по куче разных людей, от болтовни которых мужчина откровенно уставал. Вот если бы они всегда молчали, или были бы не такими назойливо-жизнерадостными, было бы совсем другое дело.

Какой-то прохожий открыл было рот, чтобы спросить у люминографа время. Тот заметил это — и не произнося ни слова, ткнул в шляпу. Чтобы не дергали.

Кинув мысли в свободное плавание, господин Диафрагм зашагал по намеченному в голове маршруту, даже не собираясь с него сбиваться. Минув пару блестящих улиц и сверкающих узких фасадов, он остановился около небольшого строения, высотой буквально в полутора человека. Но это не было отклонением от маршрута — то была его часть.

Шляпс постучался в окошко. Через секунду, оно приподнялось.

— Да-да? — спросил выглянувший молодой человек.

— Дайте свежую газету, — люминограф кинул несколько золотых философов — монет с выгравированной буквой «Ф» — в выемку около окошка.

Голова исчезла. Через секунду вместе с головой вылезла рука, протянула свернутую в трубочку газету и скрылась, смахнув за собой монеты и закрыв окошко.

Шляпс обрадовался, что все сделали так быстро и без лишней болтовни. Потом развернул газету и проскользил по первой странице. Большими, готически-сказочными буквами, которые были чересчур готичны и чересчур сказочны, в глаза лезло название «Сны наяву».

Люминограф снова свернул свежую прессу, засунул ее в карман плаща и продолжил путь. С четко намеченного маршрута Шляпс не свернул — но ничего, этого он еще успеет наделать в будущем.

Свет капал на люминку маленькими точечками, которые, соприкасаясь с мутным стеклом, расплывались в ярких кляксах, пока полностью не захватывали изображение. Ему ничего не оставалось, как сдаться бесповоротно и окончательно, став ярче и чуть четче. Цвета негатива — белый, синий и фиолетовый, — губкой впитывали в себя свет, насыщались, и в конце конов на платье проявлялись все до единой бирюльки, было видно каждый помпончик, хоть и в общих чертах.

Бальзаме стоял и смотрел на становящуюся четче люминку, как на изумруд, найденной в древней гробнице с риском для жизни, и теперь сулящий богатство со всеми вытекающими.

Кутюрье отправил моделей по домам, развесил платья на манекены, и теперь просто наслаждался, забыв про чай, одиноко ворчащий в кружке. Чаи не любят, когда их забываешь надолго, и оттого становятся чертовски крепкими и невкусными — назло.

Чашечка зазвенела, и Бальзаме отвлекся, обернувшись.

— Ммм, он даже не успел остыть, — улыбнулся Честер. — Я всегда поражаюсь, откуда у тебя такой вкусный чай — где ты его берешь?

— О, это обычный чай Доны Розы[4]! — кутюрье отложил люминку. — Я даже не заметил, как ты вошел. Тебе чаю сделать?

— Я заметил, что ты заметил. Звонил в звонок — ты, похоже, не слышал.

— Да? Я совсем не заметил!

— Я заметил, — Честер Чернокниг потер усы. — Давай я допью эту чашку, а себе ты сделаешь новую?

Бальзаме кивнул, посчитав мысль брата вполне себе вразумительной, и удалился. Честер посмотрел на платья, тут же отвернулся, чтобы сохранить рассудок, а потом заметил лежащие на столе люминки.

— Знаешь, у меня совсем недавно был люминограф, — сообщил кутюрье, возвращаясь с чайником и второй чашкой. — Запечатлели всю коллекцию! По-моему, ему даже понравилось.

— И с чего ты взял? — свадебный церемониймейстер рассматривал одну из карточек в лучах света, который крался из окна, умело огибая всю мебель.

— О, у него были такие большие-удивленно-восхищенные глаза!

— Возможно, он просто был шокирован, — Честер положил люминку на место. — Вообще не понимаю, почему все так с ума сходят по этой люминографии. Старые-добрые портреты в разы интереснее, а тут какая-то безвкусица невероятная. Все так монотонно…

— Зато быстро и удобно!

— Да брось, ерунда какая-то, — Честер Чернокниг подвинул ближайший стул, уселся, поправил накидку и закину ногу на ногу. — Но я к тебе по делу.

— Неужели, тебе нужно что-то сшить?

— Нет, конечно, не мне! Мне нужно свадебное платье…

— Братец, ну наконец-то! — Бальзаме захлопал глазами. — Наконец-то ты ко мне с этим обратился. А то столько свадеб, и я ни разу не шил нарядов…

— Я не договорил, Бальзаме. Нужно платье для мадам Крокодилы.

— Ого! — пышный парик кутюрье словно бы подпрыгнул. — Она выходит замуж?!

— По-моему, ты отстал от жизни. Об этом знают уже все, кому не лень — это что-то наподобие городской гордости. В общем, мне нужно платье — какое-нибудь экстравагантное, но не слишком. Не слишком, Бальзаме, подчеркиваю. Для ее свадьбы это будет самое то.

Кутюрье слегка закашлялся, но заглушил приступ чаем.

— А в нем должно быть что-то особенное? — последнее слово он произнес так, как любовник-Казанова, намекающий очередной барышне на интимный вечерочек при интимных свечечках.

— Что, например?

— Ну, что-нибудь, например… контролирующее разум.

Честер Чернокниг опешил.

— Во-первых, ты знаешь, что это невозможно. Во-вторых, как ты мог такое обо мне подумать! Ты же мой родной брат. К тому же, я лучший свадебный церемониймейстер всех семи городов! А такие штуки очень портят репутацию.

Честер махнул рукой, словно бы выкидывая дохлого попугайчика.

— Просто сделай что-нибудь необычное и восхитительное. Черно-серебренное, наверное. Ну, ты знаешь ее внешность — придумай что-нибудь, ладно?

— А можно использовать, — Бальзаме снова закашлялся. — Использовать что-нибудь из старых эскизов?

— Как душе угодно, — улыбнулся Честер, но тут же нахмурился. — И что ты так раскашлялся? Прикрывай хоть рот рукой…

— Прости, просто этот люминограф тут так надымил… я замучался проветривать!

Глаза Честера Чернокнига сверкнули, как маленькие алмазные булавки в королевской пижаме.

— Надымил, говоришь? Это интересно… Возьму на заметку.

Свадебный церемониймейстер встал. Накидка его взмыла вверх танцующей медузой.

— Кстати, я знаю, что к тебе любит заглядывать господин Восск. У меня просто совсем нет времени за ним бегать, нужно столько всего сделать. Так вот, передай ему, как зайдет, что я попросил его быть готовым к большому заказу на ароматические свечи.

— А не проще использовать магические фонари?..

— Бальзаме, ну ты-то! А как же аромат и дым.

— Ладно-ладно! Насколько большой будет заказ?

— Ну… думаю, штук триста нам хватит. С запасом.

— Триста свечек?! — кутюрье так ошалел, что аж встал. Через секунду он сам не понял, зачем это сделал, и в недоумении сел обратно. — Триста?! Это же много-премного!

— Ну, с разным ароматом. Апельсиновым и… остальные решим потом. Передай ему, что мы еще уточняем, какие конкретно ароматы. Ладно, время не ждет, Бальзаме! До встречи.