Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 36)

Он уже давно познакомился с домом и расположением комнат, ведь этого требовала профессия. Честер в жизни не подумал бы пользоваться своим знанием в корыстных целях, уж тем более для того, чтобы подворовывать. Но сейчас, так уж распорядилась судьба, другого выхода не оставалось, и приходилось применять познания на практике. К тому же, кому нужна какая-то безобидная жизнь? Правильно, никому, кроме него. А ему она не то чтобы нужна, а позарез необходима.

Честер шмыгнул по узкой лесенке — со стороны его передвижения выглядели уморительно, все-таки свадебных церемониймейстеров не учат навыкам ниндзя-взломщиков.

Дверь в комнату Октавы, как он и догадался, была открыта.

Аккуратно метнувшись внутрь, он огляделся. Все убранство предстало для Чернокнига мутной пеленой, в которой он различил только одну вещь, стоящую на комоде около зеркала.

Взгляд остановился на сумке, внутри которой что-то светилось.

Честер, оглядевшись по сторонам, подошел к ней и приоткрыл. Он очень не хотел рыться внутри — для начала, ему не позволяло воспитание, да к тому же, это выглядело бы подозрительно. И церемониймейстер обрадовался, когда увидел стеклянный пузырек в самом верху сумки.

Честер вытащил ампулу со светящейся точкой, поднял вверх и покрутил — отражение в зеркале сделало то же самое.

— Не брать-кусать-ругать! — прохрипел голос.

— О, ты уже почти говоришь, — ухмыльнулся Честер Чернокниг. — Ну ничего, скоро заговоришь окончательно.

Церемониймейстер спрятал пузырек в один из карманов и неспеша покинул комнату, даже не собираясь задерживаться. Дорога до обеденного зала, назло всем сюжетным линиям, прошла без приключений. И только поднимая вешалку с платьем, Честер услышал голос Аллигории:

— Господин Чернокниг, как вы попили чаю? — хозяйка дома уселась на один из стульев.

Честер слегка оцепенел.

— Я же говорил Октаве, что чай просто прекрасен.

— Нет, я говорю про сейчас. Вас не было. Вы же ходили заваривать чай?

— А. Да, конечно — простите, мысли немного путаются.

Не в правилах Аллигории было спорить с церемониймейстерами. Да и вообще спорить с кем бы то ни было.

— Уже уходите?

— Да, лучше бы поторопиться и отнести платье Бальзаме пораньше. Зато завтра все уже будет готово!

— Октава сказала, что очень хочет посмотреть на него. Хотя бы не на мне, а так…

— Завтра, все завтра! — затараторил Честер и направился к выходу. — Уж лучше посмотреть окончательный вариант — к тому же, завтра мы начнем подготовку к представлению.

— Хорошо, — только и сказала хозяйка дома.

— Мам, а ты не видела расческу?.. — появилась в дверях Октава с мокрыми волосами, чуть не сшибив церемониймейстера. Его не очень-то довольное лицо выглянуло из-за платья.

— Ой, какая замечательная пижама! — искренне прокомментировал он наряд девушки. — Даже Бальзаме понравилась бы.

— Эм, да, эм, спасибо, — не нашлась с внятным ответом Крокодила младшая. — Ой, а это что, платье? Дадите посмотреть?

Она потянулось к наряду, но Честер резко двинулся вперед, пытаясь не терять равновесия и на ходу сказав:

— Бальзаме его немного доделает, и завтра вы увидите его во всей красе. А сейчас, мне правда очень надо бежать. Столько еще нужно сделать!

Октава дождалась, пока за Чернокнигом хлопнет дверь, и повторила вопрос про расческу. Не получив внятного ответа, девушка тяжело вздохнула.

— А насчет платья, — внезапно добавила Аллигория, — тебе оно точно понравится. Оно очень необычное. Особенно светящееся украшение.

— Что, прости? — насторожилась Октава.

— Ну, светящееся алхимическое украшение. Не волнуйся, оно не опасно, я сегодня мерила платье, все хорошо. Но оно такое… завораживающее. Светится таким бледно-зеленым, просто не представляю, где господин Чернокниг, или Бальзаме, нашел его!

— Светится бледно-зеленым? — в недоумении переспросила Октава, совсем позабыв о расческе.

— Да, — подтвердила Крокодила старшая. — Октава, дорогая, что-то случилось? И кстати, ты сегодня забыла про булочки с корицей? Возьми завтра в два раза больше, хорошо?

Но Октаве сейчас было явно не до булок, и не до расчески. Машинально кивнув головой, она молнией влетела в свою комнату, ожидая увидеть там следы погрома — но все было нормально.

Девушка залезла в сумку, перерыла ее, но не нашла там пузырька с жизнью и очень сильно захотела выругаться словами, которые, как ей казалось, она никогда и не знала. Правда, очень вовремя сообразила, что это — неправильно.

Тогда Октава просто посмотрела на свое отражение с мокрыми, не расчесанными, вермишелью свисающими вниз волосами, сказав ему:

— Ну ты и дура.

А вечер, постепенно приглушавший все оттенки, чувства и движения в Хрусталии, начал приносить легкую темноту, всадника-вестника грядущей ночи. Этот гонец тяжело выдохнул, словно бы гася праздничные свечи — улицы обдуло теплым воздухом, заодно подняв вверх розовую пыльцу с лепестками цветущих деревьев, и никто даже не заметил, как глубоко под складками карманов и накидкой Честера Чернокнига, лучшего свадебного церемониймейстера всех семи городов, что-то светилось призрачно-зеленым.

Скажи кому, что это была жизнь — уж точно не поверили бы.

Глава 6

Почта ду́хов Честера Чернокнига

Пурпурно-черная ночь, в которой на мгновение вспыхивали оттенки насыщенных цветов, тут же гаснув в темноте, спустилась на Хрусталию неспешно, успев подготовить город к своему приходу. В наступившей темноте, тишине и забвении сознания бултыхались те, кто еще не спал, и те, кто пытался поймать драгоценные идеи, обдумать что-либо. Но ночь с сияющей родинкой-луной диктовала свои условия, всех постепенно клонило в сон, даже самых стойких. Ночь пришла прохладная, а ветерок приносил аромат цветущих розовых деревьев, который призрачным дурманом погружал всех в дрему, подхватывая сны разной степени реальности и красочности. Бодрствовал, бултыхался в этой практически жидкой ночи с ее текучими и оттого яркими сновидениями лишь тот, кому позарез нужно было не спать, несмотря на великий соблазн сомкнуть глаза.

Диафрагм тоже пробултыхался половину ночи, не в силах уснуть — что-то тревожило его, не давая нырнуть в сон. И это была вовсе не проломленная стена, не разборки с Омлетте́ и даже не сквозняк из-за дыры, через которую заблудившийся ветер проникал в дом.

Что-то было не так в его душе, обычно серой и словно бы кристаллизованной, но вовсе не черной — скорее, изъеденной какой-нибудь душевной молью, или оравой термитов, которые долго и размеренно питались Шляпсом.

Люминографу казалось, что он чувствует костлявое и холодное одиночество, но Диафрагм моментально откидывал эту мысль. Она отскакивала от корпуса его бронированного разума и возвращалось обратно, ударяя больнее, с двукратной силой.

Диафрагм Шляпс уснул только под утро, видя какие-то серые, картонные сны, словно слепленные театралами-любителями из того, что было под рукой.

Люминограф открыл глаза, когда голову принялось лизать невинное солнце, а волосы затеребил уже теплый, весенний, пахнущий цветами ветерок, залетевший в гости сквозняком.

Шляпс отрыл глаза, перевернулся на спину, полежал так и снова уткнулся в подушку — он понял, что никуда не хочет идти.

А вот желудок считал по-другому, сказав об этом очень-очень громко.

Все-таки люминограф встал, умылся, посмотрел на улыбающееся через окна солнце, нахмурился в ответ и сел завтракать.

Как оказалось, еда тоже особо не лезла, и хлеб с сыром пришлось отложить — желудок соглашался принимать только чай, притом в любых количествах. Феномен, который ни наука, ни религия так и не смогли объяснить.

В итоге Диафрагм собрался, накинул плащ, казавшийся более черным, чем обычно, словно бы чернота вывернулась наружу, надел шляпу-котелок со встроенными часами (она тоже выглядела чернее обычного) и воззрился на дыру в стене. Она излучала какую-то холодную, склизкую пустоту, скребущееся одиночество. И не потому, что была дыркой — по такому принципу бублик тоже излучает экзистенциальную пустоту просто потому, что в центре его действительно находится пустота. Тут было что-то другое, не обычное, не материальное, и Шляпсу, обычно безмятежному, стало не по себе. Слишком много «не» в ряд даже для него.

— Надо заделать эту идиотскую дыру, — пробубнил люминограф. — А потом уже все остальное…

Он хлопнул дверью, вышел, а за порогом его словно бы потянуло назад, как магнитом. Диафрагм Шляпс списал это на недосып, и в какой-то, правда, миниатюрной степени, был прав.

Глиццерин встал, можно сказать, не с петухами, а раньше них — это, конечно, не совсем правильно, потому что в Хрусталии никаких петухов не было, не считая флюгеров, да и тех на весь город осталось немного, штуки две. Но как оборот речи, сойдет.

Переварив за ночь все события вчерашнего дня — а мысли действительно успевают усвоиться за ночь, это, по сути, та же пища, но для ума, — Пшикс вновь вошел в свой привычный режим, который можно записать мелом на доске как-то так: «Я + работа = любовь».

Поэтому, к тому времени, когда гипотетические петухи проснулись и начали гипотетически орать громче, чем мартовские коты в кабинете ветеринара, Пшикс возился с приборами для спецэффектов на сцене и уже успел чем-то извазюкать лицо.

В зал заглянул Увертюр, бодро напевая что-то себе под нос, при этом думая, что на работе никого нет, и никто этого не замет — увидев Глиццерина, начальник тут же замолк, смутился, принял суровый вид и втянул живот. Грозности это главному режиссеру не придало ни на йоту.