Денис Лукашевич – Темный гном (СИ) (страница 28)
«Здоровенный дрын, и ничего более», — мелькнуло в голове.
— Что застыл, гобла?! — Кранг пнул Джеремию под зад. — В строй, сволота, быстро! — И тут же без перехода: — Рррняйсь, рванина! Равнение, оглоеды! Рррнение, я сказал!!! Или вы думаете, что будете жить вечно, бесхвостые обезьяны?! В строй, вашу мать, за графа, за короля, за Свет!!!
Глазастик чуть ли не кубарем влетел в гудящую толпу злых и рассерженных ополченцев. Толкаясь и спотыкаясь, горе-солдаты создавали некое отдаленное подобие строя. Дубасили друг друга тяжелыми копьями и алебардами, ругаясь и матерясь, но сбивались в плотную кучу, пропахшую страхом, немытым телом и горелой кашей. Кто-то тащил с собой здоровенный чугунный котел, отдувался и пыхтел, но тянул. Кранг подскочил к ополченцу и врезал крепкого подзатыльника.
— Куда тянешь, мать твою? Брось! — С тихим «а пожрать!» ополченец оставил в покое котелок, ко дну которого прилипли скудные остатки каши.
По лбу Джеремии градом катился пот, под отяжелевшей кольчугой одежда промокла насквозь и хлюпала, прилипая к влажному телу. Кто-то отдавил Глазастику ногу, и теперь он хромал, морщась от пульсирующей боли при каждом шаге, словно земля была усыпана гвоздями.
— Рррняйсь, стадо баранов! Теснее, мать вашу! Копья держать ровно. И алебарды, умник! — Звук удара органично вплелся в многоголосые стоны этого огромного, но беспомощного животного под названием «народное ополчение».
Копье гуляло в руках, как продажная девка, недовольная размером оплаты. Того и гляди, вырвется. Мощно врезали под коленку тяжелым сапогом — гоблин завыл от боли, но копье удержал, и все-таки втиснулся в середину неровного строя. Вперед в развалочку вышел Джубел, хмуро посматривая на ополченцев, вооруженных и одетых как попало. Судя по некоторым физиономиям, неожиданная служба для некоторых была избавлением от гораздо худшей участи — плахи и секиры палача.
— Бойцы! — Пуговицы на мундире Джубела сияли патриотическим блеском. Начищенные щитки, закрывающие узкие плечи, слепили глаза. — Сограждане! Сегодня наш долг…
— Ух, сволота зеленомордая, гладко стелит! — процедил сквозь зубы соседний Джеремие ополченец, здоровенный тип со шрамом, наискосок пересекавшим красную ряху. Из-за него казалось, что Гернор, как вроде бы звали детину, постоянно издевательски скалится. Он громко засопел сквозь сломанный и неправильно сросшийся нос: — Ты как, гобла? Жить хочешь? Ага, я тоже, сученок…
— …Враг на подходе, и от нас требуются решительные действия. Спасем же наши родные земли от нашествия диких варваров! За графа, за короля, за Эратию! За великий и всеблагой Свет!
Перед строем двинулись клирики со священными бронзовыми лампами и чадящими чем-то горьким и сладковатым кадилами, монотонно читающие литании из больших, покрытых сусальным золотом книг. Когда они закончили, Вразнобой грохнули тысячи ног, и людская лавина, похожая на волну мусора покатилась по выжженной степи навстречу пыльному пологу, встававшему чуть ли не до небес.
Отдаленный рокот напоминал голос прибоя, да только откуда в степи море? Нет, то был прибой иного рода… Пропыленный вал тысяч лошадей и людей, грязной пеной над которыми вставали многочисленные грубые знамена: черепа и шкуры зверей, темные флажки и вымпелы, гремящие костяные бубны. А перед ним рвалось грозное улюлюканье, пока еще тихое, но с каждой минутой становившиеся все громче и громче.
— Держать строй! — перекрикивались сержанты. Иногда подскакивали к чересчур быстроногим или медлительным и пускали в ход пудовые кулаки и древки копий для вразумления и воспитания. — Держать строй!
Страшно. Немилосердно сдавил мочевой пузырь. Руки — мокрые от пота, и древко скользило, так что толком и не ухватиться. Пальцы гудели от напряжения и хотелось пить. Джеремия посмотрел наверх, на далекое и жаркое не по сезону солнце, что жгло лицо и руки. Кольчуга оковами легла на плечи, мешая дышать и расправить спину. Сейчас решение нацепить на себя доспехи уже не казалось таким удачным.
— Нас пустят первыми, — шептали в строю, — а потом дружинников.
— А паладины? Светляки на что?
— Енто ж елита! Погонят степняков, когда те побегут от нас.
— Побегут, конечно ж! — хихикнули к ответ. — Гляди чтоб нас во время ентого бега не потоптали.
— Ну дык, лошадь — это ж как медведь, а копьишко, шо рогатина. Слышь, мужики, что никто из вас не ходил на косолапого?
— Ходили! — Тяжкий вздох.
— Сам ты косолапый! Сравнил, понимаешь!..
— Держать строй, оглоеды!
И все время вперед.
— Не отставать, бараны!
Джеремию уже изрядно шатало от усталости, руки уже не просто ныли, они казались двумя свинцовыми чушками, по какой-то дикому случаю приделанными к телу. Гоблин не чувствовал ни пальцев, ни ладоней, только пылавшие огнем предплечья. Перекинув на плечо копье, он пошевелил онемевшими пальцами, стараясь разогнать застоявшуюся кровь, больше похожую теперь на расплавленное олово. Мигом в ладони вонзились тысячи иголочек.
Перед глазами плыло. Желтая высохшая трава под ногами, пылающий нестерпимым сиянием небосвод над головой да стена пыли впереди. Черные фигурки всадников напоминали неровный раскачивающийся частокол. Солнце отбрасывало блики на наконечники дротиков и мечей. Доносился многоголосый визгливый вой. Рокот превратился в топот лошадиных копыт, будто чудовищный оркестр, состоящий из одних барабанов.
Под ногами вырос небольшой холмик, и Джеремия, оглянувшись, сумел увидеть королевское войско, пятнистой кляксой растекшееся по степи справа и слева. Позади сверкала королевская ставка, окруженная плотным стальным кольцом паладинов.
— Елита выжидает. — Кто-то нервно хохотнул.
— Гляди, дружинники по бокам. — Шепнули позади.
И действительно клякса с флангов замыкалась двумя темными косами, далеко вытягивающимися вперед. Своеобразные клещи, призванные окружить и сдавить вражескую армию. На ветру полоскались тяжелые знамена графов и герцогов, изукрашенные и причудливые. Джеремия сглотнул: а ведь главный натиск окруженных степняков придется по центру, прямо сюда, где он так бодро вышагивает.
Стало невыносимо страшно, и только чудом Джеремию удалось сдержать подступившую к горлу панику. Но он тут же почувствовал, как что-то теплое течет по ногам. К страху прибавился и стыд. Но, с другой стороны, шагать с опорожненным мочевым пузырем было куда уж легче.
— Стояяять!!! — разнеслось гулкое по строю.
Покачнувшись, словно наткнувшись на упругую преграду, армия встала. Сухой жаркий ветер лизнул шершавым языком лицо, на время осушив кожу. Джеремия слизал соленую корку на губах.
— Оружие на изготовку!!! Выполнять!!!
— Это как? — Глазастик обернулся к Гернору.
— Гляди, — хмыкнул ополченец.
Он сделал шаг вперед и с силой вонзил тупой конец древка в твердый грунт. С первого раза не получилось: стальное навершие лишь царапнуло по плотной корке высушенной земли. Только во второй раз, навершие с сухим хрустом вонзилось в почву.
— Ногой подпирай, шоб не выскочил!
Джеремия послушался. Копье вошло в землю лишь с четвертой попытки, да и то неглубоко. Подперев его ногой, гоблин стал ждать.
Степняки приближались. Теперь можно было разглядеть сквозь пыльную пелену отдельные детали: всадников на невысоких мохнатых лошадках, лохматые шапки и грязно-серые кожухи на голое тело, злые лица. Глазастик не мог разглядеть детали, но что лица именно злые, он не сомневался: от таких типов ожидать добрых открытых улыбок не приходилось.
— Стояяять!!! — пронеслось над строем. — Чтобы не случилось — держать строй!
Грохот стоял такой, что уже ничего не было слышно, кроме себя самого. Словно весь мир только и состоял, что из топота тысяч копыт по раскаленной земле. Резким рефреном в него вплеталось улюлюканье и вой, что издавали степняки. Видимо, для страху. Честно признаваясь самому себе, Джеремия вынужден был признать эффективность данной тактики: если бы его не подпирали сзади, то он уже улепетывал отсюда во все лопатки.
Теперь он видел степняков во всех деталях. Не мешала ни пыль, ни солнце: хрипящие кони, безжалостные лица, сморщенные, будто печеное яблоко, загорелые до черноты, сверкающие сабли и короткие костяные луки, уже растягиваемые в смертоносной улыбке. Гремящая костяными бубенцами сбруя.
Взвизгнула стрела, и кто-то, захрипев, упал на землю.
— Сомкнуть строй, болваны! — гаркнули слева. — Не высовываться.
Опять пронзительный свист. Еще и еще. Длинная стрела с белым оперением, скользнула по землю, выбив фонтанчик пыли и подкатилась к ногам гоблина. Как завороженный, он уставился на нее, и лишь после страшного хрипа сбоку, в котором смешался страх и ярость, поднял голову.
Прямо на него летела оскаленная лошадиная морда, роняя клочья желтой пены.
Удар. Словно в гонг грохнули, аж в ушах зазвенело. Заныло, завибрировало в руках копье. Древко выгнулось дугой — Джеремия отлично чувствовал чудовищное напряжение, возникшее в дереве — и упруго выпрямилось, ударив плетью по ладоням. Оружие выдержало.
Но зато лошадь споткнулась, зарылась с жутким, почти человеческим криком головой в землю. Степняк швырнул в сторону саблю, схватившись рукой за окровавленную грудь, едва укрытую разодранным кожухом. Завалился набок с простого потертого седла и замолк, уткнувшись лицом в пыль. И тут же снова возник гарцующий конь, и воин с глазами-щелочками, размахивающий саблей и вопящий во все горло. Странно, но в его глазах Джеремия увидел все тот же страх. Да, степняк выглядел необычно, но в нем не было ни нечеловеческой злобы, ни одержимости порождений Бездны. У него не было даже самых завалящих клыков и когтей! Даже наоборот: пока степняк раззявил пасть в отчаянном вопле, Глазастик заметил, что у того изрядно не хватает зубов.