Денис Громов – Сапер. Крот Курской дуги (страница 3)

- Какое сегодня число? - спросил я.

Мальчишка моргнул.

- Ну ты даёшь, Петь, - протянул он растерянно. - Четырнадцатое.

- Месяц какой?

- Июнь. Июнь месяц, ты чего? Мы ж вчера с тобой ещё про Петров день говорили, ты говорил, у вас в Каменке в Петров день гуляют.

- Год.

Он сел на пятки.

И посмотрел на меня уже совсем иначе - с той осторожной жалостью, с какой смотрят на человека, которому только что крепко приложило и с которым непонятно, что теперь делать: тащить в санчасть на плечах или сперва подождать, вдруг само отойдёт.

- Сорок третий, - выговорил он тихо и медленно, как говорят с глухими и с малыми детьми. - Тыща девятьсот сорок третий, Петя. Ты полежи, ты не вставай покамест. Я счас старшину покличу, он тут недалеко, он у повозки был. Он придёт, он знает, чего делать, он в финскую всяких видал.

- Не надо старшину.

- Надо, надо! Ты лежи, я мигом, я сбегаю.

- Погоди. - Я поймал его за рукав.

Рукав был колючий, суконный, тяжёлый, вытертый на локте до блеска и пропахший насквозь: потом, махоркой, дымом, ружейным маслом и чем-то кисло-хлебным, вроде опары.

Мальчишка испугался всерьёз - я это увидел по тому, как у него дёрнулась щека и как он сглотнул.

- Как тебя зовут? - спросил я.

- Гриша я, - выговорил он. - Соловьёв. Григорий Соловьёв, я ж... Петь, ты чего? Мы ж с тобой третью неделю вместе, мы ж с одного эшелона приехали, ты ж мне свою краюху отдавал, когда меня укачало!

- А меня как?

- А ты Петька. Ковалёв Петька, из-под Ельца. - Он вцепился мне в плечо обеими руками. - Ты правда не помнишь? Или дуришь? Петь, ты не дури, я ж перепугаюсь.

- Хорошо, - выговорил я. - Хорошо, - добавил я и засмеялся.

Этого было нельзя - я это отлично понимал даже тогда, - но остановиться не мог секунд десять. Меня трясло, в горле булькало, из глаз текли слезы, и Гриша сидел рядом на корточках, держал меня за плечо и глядел с таким лицом, будто уже прикидывал, как потащит и в какую сторону.

- Ну ты чего, - приговаривал он. - Ну ты чего, Петь. Ты не смейся так-то, а? Мне аж не по себе делается. Ты лучше поплачь, ежели надо, я никому не скажу, у нас тут все плачут, кто по-тихому, кто как. Только не смейся.

Вскоре меня отпустило.

Я сел и с минуту сидел, привыкая к тому, что голова у меня теперь на другой высоте от земли.

А потом стал по частям осматривать то, во что меня одели.

Ботинки - грубые, разбитые, с толстой подошвой, подбитой гвоздями по кругу, в засохшей серой грязи. Обмотки, намотанные криво, с провисом; левая уже съезжала гармошкой на голенище.

Я попробовал перемотать.

Смотал - и понял, что не знаю, как это делается. То есть представление имел, а руки не знали. Лента шла косо, где-то стягивала, где-то болталась, и через полминуты у меня получилось нечто такое, что Гриша даже перестал сопеть.

- Дай-кось, - не выдержал он и отобрал ленту. - Ты чего это? Ты ж третьего дня меня учил, ты ж говорил, у вас в деревне все умеют. Смотри: снизу вверх и с натягом, а верхний оборот подворотом - вот так, вот так. И конец не под низ, а сюда, за складку. Ты чего, и это забыл?

- Забыл.

- Ох ты, - охнул он и принялся мотать сам, ловко, в четыре оборота, приговаривая себе под нос что-то про то, что этого и быть не может.

Гимнастёрка на мне была вылинявшая, с соляными разводами под мышками и с заплатой на локте, посаженной крупными неровными стежками - чинил кто-то сам, без напёрстка. Ремень с простой одинарной пряжкой, затянутый на последнюю дырку и всё равно свободный, так что приходилось поддёргивать.

Рядом на земле лежала винтовка.

Я узнал её сразу, потому что такую же держал в руках ровно один раз в жизни - в музее, на экскурсии, куда нас водили от части. Мне тогда сказали: «Только осторожнее, она тяжёлая, все удивляются».

Она и правда была тяжёлая. Я приподнял её одной рукой и чуть не выронил.

Я расстегнул нагрудный карман.

Внутри лежала фотография - маленькая, обрезанная ножницами по краю неровно, чуть согнутая пополам и оттого потёртая на сгибе до белого. Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами и заплетёнными на ночь косичками, смотрит в объектив с той натужной каменной серьёзностью, с какой снимались тогда решительно все, будто фотограф им не улыбаться велел, а стоять по стойке смирно.

На обороте карандашом, крупно, с нажимом: «Пете от Нюры».

И книжка. Красноармейская, потёртая на сгибе, с растрёпанным уголком и с расплывшейся печатью.

Ковалёв Пётр Никифорович. Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения.

Двадцать четвёртого.

Девятнадцать лет.

А мне было тридцать четыре. Часа три назад. Или сколько там прошло? Я понятия не имел и до сих пор не знал.

Во рту стояла такая сушь, что язык не поворачивался.

- Гриш. Попить есть?

- А то! - Он обрадовался тому, что от него наконец потребовалось что-то простое, и сдёрнул с ремня фляжку. - Пей, только не всю, нам до вечера ещё. Она тёплая, ты не побрезгуй, у нас из ручья, а ручей вон за той рощей, и туда днём не ходят.

Вода была тёплая, отдавала жестью и чем-то болотным. Я выпил половину и вернул.

- Гриш.

- А?

- А мы кто?

Он вздохнул так тяжело и обречённо, как вздыхают над совсем уж безнадёжным больным.

- Двести тридцать пятый отдельный сапёрный батальон, - выговорил он по слогам. - Второй взвод, отделение сержанта Гурьева. Командир батальона - майор Зотов, он строгий, ты его один раз видал, он на подводе приезжал. Взводный - лейтенант Бабичев, молодой, злой, у него глаз дёргается. Старшина - Панкратов Ерофей Ильич, вот его-то я и хотел кликнуть, а ты не даёшь.

Он перевёл дух и посмотрел на меня с надеждой.

- Ну? Вспомнил?

- Не вспомнил.

- Ох ты, беда какая. - Он поскрёб под пилоткой. - А тётку в Ливнах помнишь? Ты ж мне сам говорил, что у тебя в Ливнах тётка и что она письмо не отвечает и ты на неё серчаешь.

- Не помню.

- А что ты мамке писал, что кормят хорошо, а на самом деле пшёнка одна?

- Не помню, Гриш.

Он несколько секунд молчал, а потом поднялся.

- Я сейчас вернусь! - произнес он и убежал.

Я проводил его взглядом и задумался.

Сапёрный, значит...

Я сидел на жнивье, в чужом теле, в чужой стране, которой ещё не было и уже не было, держал в руках чужую фотографию чужой сестры...

Саперный, - снова всплыло это слово в моем сознании. Но как так могло получится. Я же...

- Кова-алёв! - от размышлений меня отвлек чей-то голос.