Денис Громов – Сапер. Крот Курской дуги (страница 11)
- А? - Он сидел на корточках у самых кустов, белый в темноте, как гриб-поганка.
- Ты со мной не пойдёшь.
- Дык я...
- Не пойдёшь, - отрезал я. - Ты мне тут нужен, и нужен больше, чем там. Слушай внимательно. Ты становишься вот на это самое место, вот сюда, где я стою, и не сходишь с него никуда.
- А зачем?
- Затем, что мне надо будет вернуться. И вернуться не абы куда, а точно сюда, в эту точку. Ты - точка. Я по тебе иду обратно, понял?
Гриша открыл рот. Подумал. Закрыл.
- А ежели Витюха меня погонит?
- Не пойдёшь.
- А ежели Гурьев?
- И Гурьев не в счёт. Ежели кто погонит - скажешь: Ковалёв велел стоять. Скажешь, что я приду и спрошу.
- А ежели немец бить начнёт?
- Ляжешь. Но с места не сдвинешься, а как перестанет - встанешь обратно, ровно туда же. Понял меня?
Он потоптался, поправил пилотку и вдруг вытянулся по стойке смирно, чего от него совершенно никто не требовал.
- Понял, - выговорил он звонко. - Стою и не сдвигаюсь.
- Только не ори про это на весь фронт.
- Ага, - прошептал он и втянул голову в плечи.
Хороший был мальчишка.
Он тогда, я думаю, вообще ничего не понял из моих объяснений - просто встал где велено и простоял там два с половиной часа, не шелохнувшись.
Я поставил щуп под углом и толкнул.
Земля пошла легко. Верхний слой, пересохший, в палец толщиной, поддался с лёгким хрустом, а под ним стало мягче и влажнее. Наконечник вошёл на ладонь.
Я вынул, сдвинул руку на четыре пальца вправо и толкнул снова.
Легко.
Ещё раз.
Легко.
И на третьем тычке меня накрыло по-настоящему.
Сильнее, чем от вида собственной чужой руки. Сильнее, чем от красноармейской книжки с чужим именем и от девочки с бантами на фотографии.
Потому что я не знал, что я ищу.
Три года. Я за три года вытащил из земли столько всякого, что перестал считать ещё на первом. Я знал на ощупь, через полтора метра стали, разницу между кирпичом и корпусом. Знал, как отдаёт в кисть бетон - коротко и звонко, будто щёлкнули ногтем по стеклу. Как жесть - сухо и мелко. Как пластик - мягко и тупо, будто ткнул в сырую резину, и от этого последнего ощущения у меня до сих пор сводло запястье, стоило только вспомнить.
А тут в земле лежало дерево.
Дощатые коробочки в жёлтых опилках. Я их видел вечером в ящике, я одну держал в руках, пока таскал, - и понятия не имел, как она отзовётся на щуп.
Дерево в грунте - это корень. Это старая доска. Это сучок, обломок черенка, кусок плетня, обгорелая жердь, вбитый когда-то и забытый колышек.
Значит, работать придётся не на «нашёл», а на «всё, что не земля, - это оно».
Медленнее раз в пять.
Ладно. Ладно, будем медленнее, некуда деваться.
- Э-эй!.. - донеслось спереди. - Э-э-эй, кто-нибу-удь... Ребя-ата...
Он уже не кричал. Он звал.
- Иду! - отозвался я громко, в полный голос, потому что шёпот тут не годился. - Слышишь? Иду к тебе! Ты лежи и не шевелись, ни рукой, ни ногой, ни головой!
- Быстре-ей... Быстрей, братцы, я не могу больше...
- Не быстрее. Иду медленно. Лежи и жди.
Наверное, это прозвучало жестоко.
Но человеку на минном поле нельзя врать про «сейчас, потерпи, уже бегу». Он начинает ждать по секундам. Он считает - сперва до десяти, потом до пятидесяти, потом сбивается и начинает сначала, - и когда его секунды кончаются, а никто не приходит, он встаёт.
А вставать ему нельзя ни в коем случае.
Ему надо знать чистую правду: к нему идут медленно и придут обязательно.
- Как звать тебя? - окликнул я, работая.
Пауза.
- Ко... Кондратенко.
- А по имени?
- Мишка.
- Миша, я Пётр. Ковалёв Пётр, сапёр я, из первого взвода. Я к тебе иду, и я дойду, ты про это не сомневайся. А ты сейчас будешь мне рассказывать, ладно?
- Чего рассказывать-то?
- Что видишь. Что слышишь. Всё подряд, хоть какую чепуху.
- Дык не вижу я ничего, я лицом лежу...
- Вот и рассказывай, чего не видишь.
Он помолчал, соображая, и начал.
Сбивчиво, глотая половину слов, перескакивая с одного на другое, - но начал, и говорил, а не выл, и это уже была половина дела.
Рассказывал, что не видит звёзд, потому что лежит лицом в траву и повернуться боится. Что трава высокая, гуще, чем казалось днём, и в ней что-то ползает и шуршит совсем рядом, и он думает, что это, наверно, лягушка, а может, и мышь. Что сапог с правой ноги слетел и он не понимает куда и как это вышло. Что у него в кармане письмо от сестры, недописанное, он вчера начал отвечать и не успел.
- Миша.
- А?
- Что с ногами?
- Не знаю... Левой, кажись, нету. Я её не чую.
- Кровь идёт?
- Мокро.
- Сильно мокро? Под тобой лужа или так, просто мокро?
- Да не знаю я! - сорвался он и заплакал в голос, взахлёб. - Не знаю я, я щупать боюсь! Я как пошевелюсь - думаю, вторая рванёт! Я тут лежу и думаю, что подо мной ещё одна, а я на ней!