Денис Горелов – Родина слоников (страница 47)
Повесть Галины Щербаковой в «Юности» называлась «Роман и Юлька». Семидесятилетний патриарх детского кино Илья Фрэз счел шекспировскую аллюзию слишком щенячьей, дворово-песенной и назвал фильм манифестуально — «Вам и не снилось».
Россия в этой целлулоидной библии тинейджерства была отменно похожа на саму себя 80-го года, отличаясь от вульгарно-социологических образов современности и перестройки, как лето звездное от яростных атаки зелени стекла вместо тепла. Школьники в нем были не пушкинисты и не морфинисты, слушали не Вивальди и не «Маяк» с Би-би-си, а итальянцев, любили бабушку, диско и математику и, как все дети мира, гораздо больше говорили о сексе, чем им занимались. Они поголовно носили джинсы, батники и ворсистые свитера — не из выпендрежа или хайлайфизма, а потому что красиво, современно и у родителей мани хватает. Жили в белых домах на зеленой траве следующей за «черемушками» эпохи «ясенево» — домах, еще не ставших символом отчуждения, а напротив, являвших компромисс меж природой и урбанизацией: закольцованные белые громады, лесные дали и качельки с песочницей во дворе; просторное и «дышащее» жилье для обеспеченного мидл-класса, в котором звучали Мирей Матье, демонизированное «Комсомолкой» слово «престижно» и баллада электронного Люлли Алексея Рыбникова на слова Рабиндраната Тагора, моментально ставшая стихийным хитом школьных ансамблей и ученых девишников. Фарцеватые юноши и очкастенькие, но играющие девочки вперебой и с бьющей через край искренностью исполняли восходящий к ренессансной лютне шлягер фирменного композитора театра «Ленком», что освящал робкое чувство отпрысков враждующих семей. Они улетали, и время несло их вдаль на зеленых универсамовских крокодилах Сене и Вене мимо белых дорог и белых домов, палой листвы и зеленых кущ, в кленовом венке с божьей коровкой и с мокрым букетиком в пазухе из Москвы в Ленинград, куда вечно сбегали за любовью отроки, женатики и не умеющие пить врачи 70-х. А вокруг них густело сплошное не-, полу- и недосчастье: училка Танечка из актрис-неудачниц, старая дева с котенком, когда-то не вышедшая замуж за катавшего ее на раме и целовавшего в макушку Колю Рыженького, потому что ее мама никак не хотела взять в толк, что это за фамилия — Рыженький, и как можно в 17 лет становиться Рыженькой, а теперь от собственного одиночества назойливо и больно нудит о внуках; любящий Танечку доктор Миша, не любящий при этом театр, Чехова, беседы о прекрасном и не разделяющий оголтелой духовности одиноких учительниц литературы; безуспешно и оттого ехидно влюбленная в доктора шатеночка-ассистентка; модная катина мама в пончо и замшевой кепочке, вышедшая за молоденького в кожаном пиджаке и с бородой; радикулитный и нелепый романов папа, не могущий забыть, как целовался с катиной мамой; угрюмо преследующая Романа троглодитка Алена и еще миллион Ипполитов, Елен Сергеевен, зимних вишен и осенних марафонцев, коротающих вечера за телевизором и встречающих Новый год наедине с салатом оттого, что были хорошими детьми и во всем слушались маму.
То был вовсе не первый раз, когда великие старцы вступались за малолеток. В 61-м шестижды лауреат сталинской премии 58-летний Юлий Райзман снял «А если это любовь?». 14 лет спустя вышли «Чужие письма» 40-летнего Ильи Авербаха. Еще через четыре года «В моей смерти прошу винить Клаву К.» ставил Эрнест Ясан в соавторстве с 82-летним Николаем Лебедевым по сценарию 60-летнего Михаила Львовского. Старые умные евреи, знающие, что в рядовой еврейской маме русская родительская придурь играет с коэффициентом 5, тихо просили: оставьте детей в покое. Не сегодня завтра они все равно лягут в кровать и совершат кровавое преступление против маминых чувств. А курят они и без того третий год в форточку. В 17 лет мама может причинить одно несчастье, а счастье в этом возрасте уже добывается собственноручно.
На знаменитом постере Катя с Романом стояли спиной, в шарфах, она в берете, он в кепочке, руки в карманах, как на картинах обязательного в то время и в тех кругах Юрия Ракши: композиция «Двое». Мамы в кадр не вошли, но всегда были рядом, готовые помочь, и удержать, и спасти, и сказать веское родительское слово, и «от этой любви одни тройки». Ровно в тот самый момент вся Франция ломилась на «Бум», где вопросы поцелуйчиков, правильного прикида и ночных исчезновений из дому решали парижские пятиклассники — и именно их отношения с родней, а не парфюм и колбаса, были для нас чужой Третьей планетой.
Выбирая исполнителей, Фрэз верхним чутьем старого дона угадал ядро своей аудитории: вздыхательных троечниц 5–8 классов. Романтический стебелек-мальчик (Никита Михайловский) и обычненькая, насморочная, без очков пушистая девочка (Татьяна Аксюта) — это было самое оно, в точку. Вообразить себя на месте Кати легко удавалось любой стеснительной и ядовитой марфуше из школьного болота, уже переходившей с ситчика на светлые брюки и босоножки. Безапелляционную репутацию картине («Не видел — дурак, ничего не понимаешь, иди в футбол поиграй») создали именно они. Они же, будучи к 80-м основной аудиторией журнала «Советский экран», назвали «Вам и не снилось» лучшей картиной сезона-81, несмотря на скромное 12-е место в году (26 млн зрителей).
Над преждевременным чувством словно рок витал. Через десять лет после выхода картины Никита Михайловский скончался в Лондоне от лейкоза в возрасте 26 лет. Ровесники через газеты и «600 секунд» собирали ему деньги на операцию, помогли Гостелерадио, Ельцин и галерея «Марс» — безрезультатно. 1990-й был в России не тем годом, когда удавалось аллюром три креста собрать 100 000 долларов. До мерсов и бирж было далеко, девочки и мальчики 80-го года в лучшем случае работали в кооперативах Рижского рынка. Зато наставшая через год приватизация позволила им переехать в квартиры покойных бабушек и забыть про варежечки, градусники и тертую морковку, как про кошмар. Не в последнюю очередь благодаря Тане, Никите, Галине Николаевне и Илье Абрамовичу.
«Петровка, 38»
1980, «Мосфильм». Реж. Борис Григорьев. В ролях Георгий Юматов (Садчиков), Василий Лановой (Костенко), Евгений Герасимов (Росляков), Михаил Жигалов (Сударь), Николай Крюков (Прохор), Людмила Нильская (Алена). Прокат 53,4 млн человек.
Восьмидесятый год произвел революцию в жанровом кинематографе. Всю прежнюю пирамиду прокатных чемпионов разом обвалили пилотные экземпляры жесткого наркобоевика («Похищение „Савойи“», «Пираты XX века»), фильма-катастрофы («Экипаж»), мещанской мелодрамы («Москва слезам не верит») и рахат-лукумного мюзикла («Приключения Али-Бабы и сорока разбойников»). Встретив системный откат разборчивого городского зрителя от советского кино к авантюрным комедиям с Ришаром и Челентано, служба госнадзора за кинематографом отворила жанровые шлюзы, даже не оформив вольную подобающим постановлением «О совершенствовании кинообслуживания населения». Предсказуемый результат все же впечатлял: три верхние строчки в таблице кассовых лидеров и тройное падение державшегося 11 лет рекорда «Бриллиантовой руки». За триумфом «Пиратов», «Москвы» и «Экипажа» как-то померк шквальный успех фильма Юлиана Семенова и Бориса Григорьева «Петровка, 38», ошибочно квалифицированного как детектив. С 1968-го, с картин «Буллит» и (позже) «Французский связной», от фильма-расследования отпочковался жанр грязного полицейского боевика, в котором реже опрашивали свидетелей и собирали окурки, зато постоянно жевали резинку и передергивали затвор помповика. В то время как Хэкман, Маккуин, Иствуд и Пуатье ставили раскорякой наркопритоны, гоняли киллеров на «бьюиках» по сан-францисской «змейке», спорили о сравнительных достоинствах 38-го и 45-го калибров и швыряли номерные бляхи в Гудзонов залив, русский приключенческий фильм упрямо ограничивался двумя ударными точками: преступление в начале — задержание в конце. Сценарии визировались в отделе воспитания кадров МВД, а пальба на улицах означала некачественную работу группы захвата. Максимум дозволенного милицейскими политруками была перестрелка на этажах незаселенной новостройки или в подвалах брошенной котельной («Город принял», «Три ненастных дня»). Результатом стало массовое переключение граждан на единственный доступный им эрзац полицейского кино — французский «поляр» с Бельмондо, Вентурой и Делоном («Кто есть кто», «Прощай, полицейский», «Частный детектив», «Смерть негодяя»). Наконец, милиция сдалась и позволила фильм, в котором было сразу три сшибки с вооруженными и заранее установленными бандитами. За любую из них в жизни старший группы остался бы без погон.
Фильм увидел свет исключительно благодаря алчности Юлиана Семенова. Стахановец безотходного производства, из каждой шпионской повести он строгал по сценарию и, судя по всему, жальмя жалел свой первый блин «Петровка, 38», опубликованный аж в 1962 году. В ту пору кинематографисты и не думали гоняться за правами на экранизацию начинающего беллетриста из отдела очерка и публицистики «Смены», а когда тот заматерел, жизнь и милицейский миф уехали далеко вперед. Оперативники больше не знакомились с задорными физкультурницами в прыжковом секторе бассейна «Металлист», не носили мундиров по будням и не торчали сутки напролет в кабинетах отечески фамильярных генерал-лейтенантов. Вооруженные банды не грабили мастерских металлоремонта, главари их не ховались по подмосковным хазам за ситцевыми занавесками, а рядовые пижоны-налетчики с козлиной бородкой не прожигали жизнь на улице Горького между «Националем» и «Арагви». С 1963-го, кровавых набегов убийцы-«Мосгаза», москвичи не открывали дверей слесарям из ЖЭКа, тем более с клейменой-каторжной рожей Михаила Жигалова. Номенклатурные дети, обиженные на пап-ответработников, давно уже не бегали из дома с отцовскими «вальтерами» и не ходили на гоп-стоп со всякими упырями. От клички Чита веяло палеозоем: носитель ее вряд ли родился, когда тарзаномания навеки схлынула, как скверный сон детских травмпунктов. Львиную долю сюжетных ходов картина про Петровку заимствовала из тех незапамятных времен, когда деревья были большими, школьники носили ремни и фуражки, а килька плавала в томате и ей в томате было хорошо. Режиссер Григорьев отчаянно пытался залакировать временной винегрет песенками Пугачевой, джинсовыми костюмами и динамичными врезками с коммутатора «02» — тщетно.