Денис Горелов – Родина слоников (страница 28)
«Бриллиантовая рука»
1969, «Мосфильм». Реж. Леонид Гайдай. В ролях Юрий Никулин (Семен Семеныч Горбунков), Андрей Миронов (Геша Козодоев), Анатолий Папанов (Лелик), Нина Гребешкова (жена), Нонна Мордюкова (управдомша Плющ), Светлана Светличная (Анна Сергеевна). Прокат 76,7 млн человек.
Давно замечено, что Гайдай способен обрадовать только соотечественника. Поди объясни чужому, что такое «хам дураля», «оттуда», «уж лучше вы к нам» или «шоб ты жил на одну зарплату». Фразу «руссо туристо — облико морале» невозможно не только объяснить, но и внятно перевести. Сама же история твердого обывателя, стойко перенесшего искушение желтым дьяволом, кока-колой и перламутровыми пуговицами, согнутого, но не сломленного зеленым змием, была абсолютно международной. Студия «Юнайтед Артисте» снимала подобного добра с Джеком Леммоном вагон и маленькую тележку: как он давал шефу-развратнику ключи, переодевался блондинкой, имитировал из добрых побуждений соседкиного мужа, но внутри оставался ортодоксальным семьянином, моногамцем и лапушкой. Во Франции ту же линию удаленького лопуха гнул Бурвиль — если приглядеться, «Рука» является очень дальним и адаптированным римейком фильма «Разиня». Международное становление мидл-класса сделало авиацию народной, а с нею и дальние страны коктейлей пряных и пальмовой веточки. Сладкий ужас доступного ай-лю-лю, отзывчивых туземок, сказочных сокровищ и сырых темниц одномоментно пережили миллионы нерусских людей. Феноменально насмотренный, чуткий до массовых фобий развитого человечества Гайдай счел возможным приспособить сюжет «в гостях у сказки» к герметичному советскому обществу. И вот уже битых 40 лет ни одному зрителю не приходит в голову законный вопрос: за каким неведомым лядом сеть международных контрабандистов везла в СССР полную золотую руку камней и драгметаллов? Что она рассчитывала получить взамен? Пляжный ансамбль «мини-бикини-69» или автомашину «Москвич»?
Сам Гайдай ответил на каверзные вопросы еще в заявке. «В последние годы советский рубль окреп, завоевал солидные позиции, — говорилось там. — Это обстоятельство вызвало нездоровый интерес к нашей стране профессиональных контрабандистов. Пользуясь развитием наших международных связей и туризма, они стараются забросить в СССР золото и бриллианты, сбыть их и вывезти за границу советские деньги». Мотивация редкой степени кретинизма и наглости, но в 1969 году сходило и не такое.
Презрев условности, город контрастов Стамбул Гайдай снимал в старом Баку: зоркий глаз легко углядит в сцене фотографирования верблюда волнистое подножие Девичьей башни, а улица Шорт Побери давно вошла в путеводители и лишь по чистой случайности до сих пор носит имя Кичик Гала.
Сегодня сквозь призму выездного опыта видно, что дух Стамбула он угадал безошибочно. Там и в самом деле каждое второе заведение зовется Gold & Diamonds, то есть «золото-брильянты». Деликатному ротозею там и впрямь не отвязаться от сбывающих товар аборигенов («Что ей надо, я тебе потом скажу»). Там, как и в трущобах на пути Миронова, действительно повсюду нарисован национальный фетиш — глаз от сглаза, он же висит в каждой лавке и караван-сарае. А уж что до кошек, от которых Миронов шарахался, как от чумы, то их и в Баку полно: это священное животное для обеих родственных наций.
Вербовка не удалась. На все злые происки ловцов хилых душ Семен Семеныч ответил твердым «Мне пива» и в целости довез до Родины бесценный груз. В стране, где управдом — друг человека, он и был этим самым настоящим человеком в пижамных штанах, глава эталонной баннерной семьи «мальчик + девочка, оба блондины», во всех случаях жизни — от смеха, с досады, с перепугу — закрывающий рот рукой. Пугался собственной тени, получал водокачку, держал оружие в жбане с сахаром, в булочную на такси ездил только в исключительных случаях. Между прочим — воевал («С войны не держал боевого оружия»; да и по возрасту подходит — и Никулин, и Папанов, и Гайдай были на фронте). Даже канкану с выбрасыванием пьяных ног его научил псевдодруг и разложенец Козодоев в номере «Остров невезения». Семен Семеныч был не такой. Дарил сувениры, помогал милиции, пел про зайцев — и только благодаря этому победил в самый жуткий час, скосил трын-траву и устоял перед злыми бандами ресторанных метрдотелей, подиумных пижонов, отельных хищниц и шпионов-аквалангистов на самоходной торпеде. Он им всем дал мороженым в глаз, сорвал подлые личины, трусы и бюстгальтеры, отклеил ус и вывел на чистую воду в автомойке.
И мы им за это гордимся.
Светлым образом пьяницы и дебошира С. С. Горбункова Гайдай посодействовал отмиранию моды на суперменов. Человеки-амфибии-61 больше не работали в 1969-м: наступало время высоких блондинов. Лучший из Бондов Шон Коннери отказался от участия в сиквелах. В отсутствие внешних и внутренних врагов супермен становился лакированным рекламным плейбоем — Гешей Козодоевым в дакроновом костюме. Семен Семеныч своевременно заехал ему бриллиантовой рукой под дых, костяной ногой в глаз и сдал органам на консервы. Турыст. Идиот. Кутузоу.
Зайцы стали национальным брендом. В том же 1969 году вышла первая серия «Ну, погоди!», где зайчик залихватски исполнял «А нам все равно». «Дураков много, а зайцев мало», — сказали позже в народном мультфильме.
А таксистов в России иначе как «шеф» больше не называли.
«Еще раз про любовь»
1968, «Мосфильм». Реж. Георгий Натансон. В ролях Татьяна Доронина (Наташа), Александр Лазарев (Евдокимов), Олег Ефремов (Карцев), Александр Ширвиндт (Топтыгин). Прокат 36,7 млн человек.
В кино 60-е осторожно, как занавес, закрыл Оле-Лукойе Эдвард Радзинский. Акварельными сценариями для черно-белых картин он запечатлел простую истину, что аксеновским «коллегам» пора взрослеть, возвращаться с полигонов, зимовок, экспедиций и хождений на грозу в типовые квартиры с торшером, эстампом и радиолой, знакомить лучших девушек Москвы и Московской области с мамой, переходить на медленные танцы даже под ресторанный шейк и копить в кармане двушки для звонков домой, а не Марине-Марине-Марине. Приводить в порядок труды и дни, перепечатывать в божеский вид гениальные рифмы и формулы с манжет и сигаретных пачек, меньше пить, в конце концов, как завещал в наступающем десятилетии доктор Лукашин с Третьей улицы Строителей. Понять, что верлибры в молодежных кафе про мотогонки по вертикальной стене — глупые, и стихи Вознесенского, под которые они писаны, — тоже глупые, случайный набор броских аллитераций и загранично-молодежного вокабуляра типа «свитер-стриптиз-саксофон». Видеть, что эта холодная ясность приходит, когда первое дыхание кончилось и, как всегда, оказалось уже вторым. Возраст вечно накатывает преждевременно, если юность пришлась на большой бум и веселый ветер. Чувство — что нет, уже не весь мир в кармане, да и к лучшему, что не весь. Первым звоночком был фильм Гребнева — Хуциева с архиточным названием «Июльский дождь»; да что там звоночком — сиреной: поколение военной безотцовщины впервые почувствовало, что мамы тоже смертны и что только пошлость вечна. Три года спустя вдова лучшего парня планеты Джеки Кеннеди выйдет за Онассиса. В тот же год фильмы по сценариям Радзинского шепотом расскажут, как жить тем, кому за 30, а все уже было вчера.
В начале 60-х он писал про физиков, а после стал писать про любовь физиков, позднюю такую, осеннюю любовь. Там еще были какие-то синхрофазотроны, аминокислоты, белые мыши и прочая ученая дребедень для пущей серьезности, но главным был не открытий чудных просвещенья дух, главным была женщина. Красивые, часто не очень юные женщины физиковботаников, с усталыми бровями, сожалеющей взрослой улыбкой и родинкой на правой щеке — их даже играли актрисы с похожими фамилиями Володина, Доронина, Уралова, Крылова, Лаврова. С ними как-то естественно, на удивление легко для тогдашнего совкино подразумевались внебрачные отношения — с возрастом люди сходятся легче. Им уже не требовалось подкатной буффонады и ночного куролешенья с плащом через руку — следовало быть рядом, быть точным даже в интонациях и не говорить бравых глупостей. А после не пропадать на недели-месяцы. Физики-ботаники хорохорились, язвили, а им пели, что их кораблик — из газеты вчерашней. Что трубки с раковинами, суп черепаший, весь этот вокругсветовский хлам — хлам и есть. И ходили в туфлях-лодочках вокруг главной цацки знатных квартир — шкуры белого медведя. «Экий же вы глупый, Элочка».
Физика-ботаника из «Еще раз про любовь» звали Электрон, а его стюардессу с родинкой — Наташа. Трудно придумать что-нибудь пошлее романа физика со стюардессой о шестьдесят восьмом году, но Радзинскомутого и надо было. Он взял обложечных героев уходящего десятилетия, символы оголтелой свободы мысли и свободы чувства, назвал их самыми расхожими для профессий именами (какую бортпроводницу 60-х не звали Наташей?) и оборвал серьезное чувство подвигом во имя жизни на земле. Судя по фабуле, «Жестоким романсом» следовало назвать именно эту картину. Ан нет, все выходило наперекосяк. Эл экспериментировал (в скромной комнатенке, без разрядов на осциллографе и энергии солнечных батарей), Наташа летала (с дежурной скороговоркой про приятный полет лисьим приветливым голоском), ходили в гости, пили вино, играли на гитаре, искали квартиру. Потом она умерла от ожогов, спасая пассажиров, а он растерянно брякнул, что по канону умереть следовало ему — от облучения в процессе дерзаний.