Денис Гербер – Тунка (страница 15)

– С брюхом она висела, едва не родила по пути на тот свет, – ухмыляясь говорил Милованов. – А на том свете, душу неродившегося ребёночка в ад за собой…

Жгибесов схватил покрывало, скомкал и прижал к лицу командира. Навалился. Он готовился подавить последние сопротивления, но Милованов лишь часто и несильно затрясся. Жгибесов понял: Милованов, задыхаясь и умирая, хохочет – сдавленно, беззвучно хохочет… Через минуту-другую, когда всё прекратилось, Жгибесов накрыл покойника с головой этим же покрывалом и устало выбрался из землянки.

Казаки кашеварили у костра. Рыжий Стёпка Вавило сидел на камне в сторонке, возился с мешковиной. Жгибесов дошёл до него, бухнулся на землю. Руки у него тряслись, щёки тряслись, будто он ехал на телеге по дрянной дороге.

– Раскис, Афанасий! – с шутливой укоризной заметил Вавило. – Выпил меньше всех, лёг раньше всех, с утра – самый хворый!

Жгибесов потёр ладонями лицо. От пальцев всё ещё пахло покрывалом и смрадным духом Милованова.

– Ваши пьют, а у наших голова болит, – сказал он. – Что это ты шьёшь? Мешок какой-то огроменный…

– Под злато-серебро! Что б было куда складывать.

– Да ну тебя! – зло отмахнулся Жгибесов. – Тынгузы не сбежали ещё?

– Куда им без чума бежать. – Вавило повертел мешок. Растянув руки, отмерил сажень. – Бусурман то, пьяница – какой хитрец! Вчера у всех хлопцев по одному пустые трубки выпрашивал – дескать, по подобию хочет себе сделать. Ему одалживали, табака всё равно нема. Ну и я одолжил.

– И что? На кой ему?

– Бусурман из каждой трубки нагар соскоблил, с крошеной корой смешал и курит. Я увидел, отобрал у него, чтоб попробовать. Дрянь, конечно, но душу греет. Голод табачный утоляет! – Вавило с усмешкой толкнул Жгибесова в плечо. – Твою-то ещё не скоблили. Одолжишь?

– Ну тебя! – опять ответил Жгибесов. – Напомни мне лучше, Вавило: что ты там про артель на Лене трепался?

– А ты что же, со службы тикаешь?

– Служба сама разваливается, – пробормотал Жгибесов и, поднявшись, громко объявил: – Хлопцы! Командир наш богу душу отдал. Налейте вина, помянем Илью Милованова. – Сам себе он тихо добавил: – Впрочем, богу ли?

10

Вэрдэ снился кошмар. Во сне он поздно вечером возвращался домой, но чум был чужой, весь издырявленный. Сквозь отверстия лучился свет горящего внутри очага. Вэрдэ уже собирался входить, как услышал странное.

– Куварк! – произнёс скрипучий женский голос, затем – выкрик разочарования или досады.

Он раздумал входить и подсмотрел через дырку, что происходит внутри. Лохматая женщина, одетая в рваньё, сидела около очага. Она подбрасывала человеческую челюсть, каждый раз восклицая: «Куварк!» Когда челюсть падала зубами книзу, женщина ругалась и сердилась, а когда зубами кверху – радовалась.

Тогда Вэрдэ догадался: во сне он был Мангы Деромго, а в чуме сидела его сестра, ставшая человекоедкой. Она уже сожрала родителей и теперь гадала на подбрасываемой челюсти: вернётся ли он с охоты? Оказывается, он не убил её тогда, свернув шею. И сейчас придётся убивать снова…

Проснулся Вэрдэ не с ужасом, а с чувством омерзения. Пылали угли в очаге. Стрелка готовила на сковороде оладьи. Бусурман, как обычно, лежал в малу, похожий на кучу тряпья.

– Оросы опять дурную воду пьют, – сказала Стрела. – И Бусурман, конечно, выпил.

Глядя на готовящуюся еду, Вэрдэ вспомнил мать. Энё жарила оладьи вечером, а позднее, перед сном, пела ему: «Засыпай, лети туда, где закат целуется с восходом, в середину полночной земли, где выводятся души новых оленят». Он вспомнил какую-то дождливую ночь, прохладу в чуме, теплоту и тяжесть шкур. Всё было бесконечно далёким, невозвратимым.

Ещё несколько дней назад Вэрдэ заметил, что при мыслях о матери, о её смерти, в сердце у него рождается потаённая радость. Да, горе, и печаль… но вместе с ними и радость. Отчего? – он понял только сейчас. Энё умерла, потому и не забрала его. Просто не смогла, не успела. Будь он сейчас жива – значит, бросила его. Лучше уж как есть.

Когда они ели оладьи, запивая мясным бульоном, Вэрдэ спросил Стрелку:

– Почему ты живёшь с дедом, а не с родителями?

Она смешно наморщила нос, улыбнулась.

– Прошлым летом меня спиной вперёд на оленя посадили. Знаешь, что это означает?

Вэрдэ кивнул. Так жених сажает на оленя девушку прежде, чем увести из стойбища. Спиной вперёд, лицом назад – чтобы не забыла свой чум и родных.

– Потом выяснилось, что я не была невинной, – продолжала Стрелка. – Выходит, его род не должен был дарить подарки моему роду. А подарками мы обменялись равноценно. Он разозлился и прогнал меня. Возвращаться в чум к родителям я постыдилась и пошла к пьянице-деду.

Вэрдэ удивился: насколько кратко и просто она изложила эту историю – для неё самой наверняка страшную и мучительную. Ещё он подумал, что на месте жениха простил бы Стрелке обман про невинность. Всё бы ей простил.

– А вообще, я проглатывала медвежий глаз, не коснувшись зубами – поэтому когда-нибудь буду счастлива, – добавила Стрелка. – Так я сама решила. Наверное, это глупо. Если хочешь, можешь смеяться.

«Счастье – слово, придуманное взрослыми, – подумал Вэрдэ. – Что-то вроде приманки. Все говорят, что оно будет, а оно всегда остаётся в прошлом».

– Я ловил лягушонка и держал в кулаке на удачу, – признался он. – Тоже глупо.

– Это помогало?

– Поначалу – да.

Взглянув друг на друга, они посмеялись.

Снаружи послышалась возня. Откинув полог, внутрь заглянул один из оросов.

– Сидят, как мыши в норе, – проворчал он. – Выходи, тынгузское племя! Уважение проявить нужно.

– Нам надо идти. – Стрелка потянула Вэрдэ за рукав.

Когда они вышли, орос оглядел их.

– А старший? Рожу спрятал под рогожу? Ну ладно, давайте за мной!

День уже клонился к вечеру. Остальных оросов на стойбище видно не было. Ушли они куда-то или спали – Вэрдэ не знал. Орос кивнул: следуйте за мною. И повёл через заросли к речке. Недалеко от берега на пригорке полукругом стояли оросы. Перед ними высился деревянный крест, основанием зарытый в землю, укреплённый нагроможденьем камней.

Когда Вэрдэ поднялся на пригорок, один из оросов протянул ему деревянную кружку:

– Пей, малец! За упокой души.

Вэрдэ сообразил: дурная вода. Он взглянул на Стрелку, и та едва заметно повела головой.

– Ну, как знаешь… – сказал орос и выпил сам.

Мужчины стояли с усталым видом и глядели на крест. Вэрдэ знал, что это могила. Так оросы прячут своих покойников. А этот крест… Вспомнилось, что говорила Стрелка: прежде чем дать новое имя, оросы наденут на шею человек-крест и обольют водой. Про крест понятно – это знак Буги, его носить не страшно. А вода зачем? Может, испытание – не побоится ли он холода? Вэрдэ решил, что позже выспросит у Стрелки подробности.

– Вот что, братцы, – заговорил главный орос с усами, – теперь, когда командира не стало, давайте покумекаем. Как считаешь, Щепетильник, стоит ли нам обратно в Нерчинск?

Старый орос, к которому обратились, проговорил:

– Далеко от Нерчинска забрались. – Он кивнул на могилу. – По его воле, не по своей.

– В Нерчинске с нас шкуру спустят, – хмуро отозвался другой.

– Если всё истолкуем верно – не спустят, – возразил главный. – Ну даже и так – твоей спине, Бажен, не привыкать. Об неё, поди, не одну плеть измочалили.

– Чего сразу моя спина? С десятника спрос.

– А-а! Ну, раз спрос с меня, тогда я и решать буду – за служилых, конечно, не за остальных. Остальным – вольная воля. Правильно, Вавило?

Рыжий орос, который вечно готовился плюнуть, ответил:

– Куда спешить, если вина и провизии вдосталь? Да и вообще… чего это мы над могилой решаем? Утро вечера мудренее.

– И то верно. Пойдёмте, хлопцы!

Главный орос посмотрел на крест. Быстро тронул пальцами голову, грудь и плечи. Подмигнул Стрелке и пошёл от пригорка к стоянке.

На следующий день четверо оросов оправилась на охоту. Охота удалась – вечером они приволокли застреленного лося. И ещё один трофей – росомаху с израненной лапой. Зверь был некрупный, почти детёныш.

– Вот, оказывается, кто наши капканы обкрадывал! – пояснил тот, кого называли Васька Кривой-колпак.

– А ты её перевоспитать удумал? – смеялись в ответ.

Пока оросы свежевали лося, Васька Кривой-колпак соорудил росомахе ошейник и посадил на цепь у дерева. Это ему далось с трудом: даже истощённая и раненая росомаха изодрала ему одежду и левую руку, а вдобавок ко всему метнула в грудь вонючей струёй. Васька Кривой-колпак, ругаясь и проклиная росомаху, стянул с себя суконный кафтан и под общий смех понёс полоскать на реку.

А дальше начался праздник, чем-то похожий на «проводы медведя» у кумкагиров. Оросы горланили песни, плясали, изображая неведомых зверей и птиц. Прыгали и бодались лосинной головою. Забавлялись в игры, неизменно заканчивающиеся борьбой. Рассказывали друг другу истории, перебрасывались шутками, смеялись.

Сидя в стороне, Вэрдэ думал: «Наверное, когда-то оросы были обычными людьми, но дурная вода их испортила, сделала странными. Теперь они строят большие деревянные жилища, а кочевать отправляются без них; хаикты делают не из травы, а из ценной материи; мехами зачем-то впрок запасаются».

Стрелка привела едва стоящего на ногах Бусурмана, усадила рядом. Затем вручила каждому по куску горячего мяса и опять ушла к оросам.