Денис Джонсон – Дымовое древо (страница 93)

– Я на втором сроке службы.

– Отпуск домой тебе не давали?

– Да я и не просил.

– Что, не хочется разве дом повидать?

– Мой дом тут, на войне.

– Добро. Вот поедешь домой, так и будешь в итоге собирать пасьянс «Солитёр» до посинения. Колода за колодой. Сидишь у окна – и собираешь, пока глаза на лоб не полезут.

– Девяносто девять процентов того дерьма, что ежедневно возникает у меня в башке, противоречит закону, – сказал один. – Но только не здесь. Здесь то дерьмо, что творится у меня в башке, и есть закон, а кроме него, никакого другого закона здесь и нету.

– У них там какие-то военные теории, чувак. Теории. Мы такого себе позволить не можем. Такому здесь не место. У нас есть миссия. Никакой войны. Только мис-си-я.

– Ходить и убивать, верно?

– Гляди-ка, дошло. До этого засранца дошло!

– Пять баллов, ёпта!

– Продолжай в том же духе!

– Знаешь, что такое «дважды ветеран»? Это когда ебёшь бабу и сперва кончаешь в неё, а потом – кончаешь её.

– Тут каждый первый – дважды ветеран.

– Да?

– Так выпьем же за каждого дохлого засранца!

Они ушли, а он остался допивать пиво и смотреть на танцовщицу с синяками на ногах. У его головы тупо стукались в стену два комара. Если не брать их в расчёт, Джеймс был наедине с самим собой. Гремела музыка – что-то в стиле кантри, что-то психоделическое, что-то из репертуара «Роллинг Стоунз». На стойке и за стойкой – медленный, тоскливый танец гелевого светильника, искристый водопад на рекламе пива «Хэммс», калейдоскопический циферблат часов, на котором мелькают минуты, небольшие религиозные святилища, озарённые свечами.

– Никак не пойму, то ли это всё слишком реально – то ли недостаточно реально, – сказал Джеймс неизвестно кому… а может, неизвестно кто сказал Джеймсу…

Затем вошёл полковник – тот самый штатский, негласный главнокомандующий роты «Дельта», практически приёмный отец всего разведотряда «Эхо».

Он заполнил собою дверной проём – под расстёгнутой рубашкой судорожно вздымалась грудь. Руки держали в охапке двух некрупных шлюх – те широко улыбались, демонстрируя качественные зубные протезы. Судя по виду, дела его были далеки от завершения.

– Помоги-ка мне, солдатик.

– Усадите его вот сюда.

Сообща ему помогли усесться на потёртое сиденье единственного дивана – кроме него, в зале были только столики. Он щёлкнули пальцами, требуя выпивки. Насколько позволяло разглядеть приглушённое освещение, его лицо сначала побагровело, а затем – сильно побледнело. Одна из девочек втиснулась рядом с ним, ещё шире расстегнула ему рубашку и стала утирать столь же бледную вспотевшую грудь, поросшую серебристым волосом.

– Ух, меня чуть инфаркт не хватил!

– Сбегать за помощью?

– Сиди-сиди. Ситуация, конечно, требует врачебного вмешательства, но в основном-то я просто перегрелся и отравился этой треклятой рисовой водкой. Просишь у них «Бушмиллс», а тебе вручают «колу» пополам с рисовой водкой. А этот шмурдяк для питья никак не годится. Им разве что бородавки сводить.

– Так точно, сэр.

– Я старый вэвээсник, но и пехоту уважаю.

– Я вас знаю, сэр. Я из разведотряда «Эхо».

– Быть пехотинцем – это почётно.

– Нет оснований вам не верить.

– Если вскочит у тебя когда-нибудь бородавка, так ты надрежь её бритвой и десять минут подержи в рисовой водке.

– Есть, сэр, так и сделаю, сэр.

– Да, всё так. «Эхо». Ну конечно! Ты же мой туннельный ползун – с тех пор, как я потерял «кучи-кути».

– Ну, я-то спустился в парочку туннелей, да и всё на этом как будто. В три туннеля.

– Это уже кое-что. Бог, говорят, троицу любит.

– Так это ведь немного.

– Господи Иисусе, ты самый здоровенный туннельный ползун из тех, кого я видел.

– Не такой уж я и здоровенный.

– Для туннелей – да.

– Сэр, знаете про сержанта Хармона?

– Он ранен, насколько я понимаю.

– Так точно, сэр, парализован по самую шею.

– Парализован. Господи Иисусе!

– По самую шею. Разорвало его снизу доверху.

– Очень жаль, чёрт побери!

– Я собираюсь перейти в «дальнюки». Думаю наказать этих уродов.

– Нет стыда в том, чтобы ненавидеть, сынок, мы же на войне.

– Я вам не сынок.

– Что ж, прости за такую бесцеремонность.

– Сегодня вечером я собираюсь нажраться в сопли.

– Сочувствую твоей утрате. Сержант – славный парень.

– Куда делись «кути», сэр?

– Они стали мне бесполезны. Пара человек уехала домой. Всю ПЗ придётся сворачивать. Больше никаких «кути». Больше никаких вертушек.

– Так я и думал. То-то вас довольно давно не видно.

– Рушится всё. Что на родине, что за границей. На родине-то, небось, моя жена и дочурка трахаются с одним и тем же хахалем – мулатом, битником, активистом-пацифистом.

– Я бы с тем же успехом прибился к этому бардаку.

– Прости. Я пьян, мне нехорошо, я тебя смущаю… Так, о чём это я… Да, о ненависти же. Да, сэр! Сперва нас влечёт на подвиги любовь к родине, но рано или поздно ключевым мотивом становится отмщение.

Джеймс полагал, что полковник понимает, о чём он говорит. Перед ним был толстозадый штатский, рассуждающий о сведении бородавок, – и одновременно с этим живая легенда, прожившая жизнь, полную крови, войны и женщин.

– Ты в туннельную учебку ходил?

– Никак нет.

– Хочешь, мы тебя туда отправим?

– Хочу обучиться на «дальнюка».

– Сколько ты уже здесь?

– Уже месяц как на втором сроке службы. Служу второй год.