Денис Джонсон – Дымовое древо (страница 63)
– Дайте я, дайте я, – вызвался Минь.
Старик ещё раз без особого толку ткнул питона граблями и передал оружие Миню. Что теперь? Не хотелось портить ценную змеиную кожу. Змея направилась к берегу ручья за домом. Он помчался следом и с силой обрушил грабли, надеясь захватить голову рептилии, но зубцы скользнули по чешуйчатой спине, змея же с пугающей энергичностью вырвала древко у него из рук, яростно вывернулась и, так и оставшись насаженной на вертел, потащила грабли в кустарник. Минь и лакей устремились в погоню, колотили руками мокрые кусты, оба – уже сами промокнув насквозь, и вот лакей крикнул:
– Вот оно, чудовище!
Он скрылся за омытой дождём пуансеттией и вышел, держа в руках хвост.
– Да она почти дохлая!
Но змея ещё извивалась и вывернулась из его хватки. Миню удалось поймать грабли, он наступил гадине на хребет, высвободил оружие от колец их добычи и несколько раз обрушил их ей на череп – неожиданно хрупкий, легко пробиваемый.
Стариковское лицо расплылось в искренней улыбке.
– Давай, давай, отнесём её моей семье!
Заглянул поприветствовать гостей местный католический священник. Шкипу он сказал по-английски:
– Необязательно убивать таких животных. Многие держат их как питомцев. Впрочем, он достаточно велик, чтобы снять кожу. Какая жалость, что расцветка не такая яркая! Бывают иногда красные, а порой даже оранжевые. – Это был молодой, прилично одетый человек, вероятно, только из города, ещё не снявший воротничка. – Вы непременно должны посетить мою резиденцию, – заявил он, и Шкип пообещал, что обязательно воспользуется приглашением.
Потом Минь и старик торжественно прошествовали со своей поимкой по главной улице деревни: Минь держал голову, его товарищ – хвост, а расстояние между ними занимали полных четыре метра змеиного тела; их свободные руки выбрасывались в стороны, чтобы уравновесить тяжесть мёртвой туши, а следом, галдя и распевая песни, бежали ребятишки.
Мистер Шкип остался в гостях у священника, иначе бы Минь заверил его в этот миг:
– Какое чудесное знамение в день вашего приезда!
Уильям Сэндс по прозвищу Шкип, сотрудник Центрального разведывательного управления США, прибыл на виллу в местности Каокуен, что означало «Забытая гора», со своим баулом и тремя дядиными боксами в тот самый миг, когда после сильного дождя небо прояснилось и округу залили радостные солнечные лучи, – но на душе у него было всё так же пасмурно.
Фосс обещал, что для него найдётся какое-то дело, обещал всегда держать Сэндса под рукой. Все эти обещания так и не воплотились в жизнь, Сэндса вовсе не держали под рукой, напротив, его задвинули подальше, в барак из гофрированного железа с кондиционером на авиабазе КОВП-В в Таншонняте – в качестве участника некоего краткосрочного проекта, посвящённого сортировке необъятной груды различных данных под названием «Архивная система „КОРДС/Феникс“»: заключалась эта система в совокупности всех записей, которые когда-либо сделал кто-либо, что-либо видевший или слышавший где-либо в Южном Вьетнаме. Проектная группа, примерно восемнадцать мужчин и две женщины, все набранные из контингента личного состава, тратили бо́льшую часть энергии на попытки задокументировать физические объёмы материала, доставляемого к месту работы проекта: коробки со страницами можно было выстроить в ряд шириной восемь с половиной дюймов, способный четыре и три десятых раза обогнуть Землю по экватору, ими можно было полностью покрыть территорию штата Коннектикут, их масса в семнадцать раз перевесила бы всех слонов и бегемотов в цирке Барнума и Бейли, и так далее. Шок и безысходность. Оценка общего количества жертв кораблекрушений, в то время как в трюме уже вовсю хлещут водопады. В один прекрасный день пришли указания погрузить все коробки на тачки и толкать их по гаревой дорожке под тропическим солнцем до пункта хранения всё той же авиабазы. Проект был закрыт. Отправлен на свалку истории.
Далее последовало ожидание в Каокуене – что означало то ли «Забытая гора», то ли «Гора забвения», то ли «Забудь эту гору»; о нём он думал как о «Дамулоге – II», в очередной раз оказавшись вне досягаемости последнего сносного отрезка дороги и линий электропередачи.
Им с Хао и Минем подали какое-то блюдо из риса и рыбы (за виллой приглядывало семейство Фан, пожилая пара, к членам которой ему предстояло обращаться «господин Тхо» и «госпожа Зю») – а потом его спутники покинули его с уверениями, будто Хао каждую неделю или каждые десять дней станет возвращаться с почтой, книгами и порцией съестных припасов.
В новом доме Шкипа имелась проточная вода из бака на крыше здания, равно как и некоторые сантехнические удобства: туалетная комната на первом этаже с унитазом и раковиной и ещё одна – на втором этаже с унитазом, ванной, биде и русалками на обоях, испещрённых какой-то непонятной плесенью. Когда он распахнул шторки в этой туалетной комнате, из бачка унитаза выпорхнуло с полдюжины мотыльков – и облепило ему голову.
Ничего электрического. У него имелись бутановые лампы с медными абажурами и целые комнаты ротанговой мебели, с которой хлопьями облезала отделка. Если начинался дождь – а сейчас он ежедневно лил месяцами – можно было захлопнуть деревянные ставни на окнах. Струйки с протекающей крыши проникали через перекрытие между этажами и капали в несколько лакированных тазов, расставленных по полу гостиной. Однако дом был выгодно расположен относительно направления ветра, и обстановка в нём была достаточно уютной. Всё продумано с толком и благоразумием. Вместо того, чтобы засыпа́ть приправы в солонки и перечницы, здесь соль и перец зачерпывали ложечками из крохотных стаканчиков, как сахар, а кровать Шкипа на верхнем этаже занимала угол дома за ширмой непосредственно рядом со скромной хозяйской спальней, где в удушливой атмосфере ночи был слышен любой шорох.
До последнего сияния дня он обследовал виллу – двухэтажное строение из какого-то сырого, грубого материала вроде бетона или самана. Сквозь пулевые пробоины в стенной обшивке (при французах в этой местности случались сражения) сновали туда-сюда мелкие чёрные осы. Фундамент дома огибал бетонный жёлоб – по нему дождевая вода уносилась в широкий, медленно текущий ручей в балке за приусадебным участком. Он бросил взгляд вниз: по ручью проплывали отважные дети, соорудившие себе плоты на воздушной подушке буквально из всего, что держалось на воде, – хвороста, кокосовых орехов, пальмовых листьев; до него долетели их приветственные возгласы.
Хозяин виллы, французский врач, ушёл в мир иной, не оставив, насколько понял Сэндс, ни следа от своего физического тела, кроме пятна на стенах туннеля, но его обувь так и стояла в ряд у входной двери: три пары – сандалии, тапочки, ярко-зелёные резиновые сапоги. Походные ботинки сгинули вместе с владельцем. Врач этот, некто доктор Буке, приехал из Европы в начале тридцатых с женой, которая, если верить папе-сану, господину Тхо, очень скоро вернулась в родной Марсель и о которой в доме не напоминало ровным счётом ничего – если только это не она выбрала для ванной комнаты на втором этаже обои с бесчисленными русалками, изъеденными грибком. Впрочем, дух отсутствующего ныне доктора незримо витал по всей вилле; со дня его гибели ни одну из его вещей не передвинули ни на дюйм, все они ожидали хозяина. В его рабочем кабинете с высоким потолком рядом с гостиной поверхность массивного письменного стола из красного дерева скрывалась под грудой книг и журналов, которую венчали фарфоровая модель человеческого уха – внутреннего и наружного – со съёмными деталями, чернильный прибор, пепельница и всё такое прочее, три пенковых курительных трубки на подставке, повёрнутых под лёгким углом, обрывки какой-то грубой бежевой бумаги, видимо, газетной или туалетной, торчащие из нескольких книг: одна из этих книг бережно хранилась открытой на последней странице, которую доктор прочитал перед тем, как отложить очки, выйти на прогулку и испариться. Если не принимать во внимание рабочий беспорядок, кабинет был чист и ухожен, мебель – обёрнута листами сайгонской газеты «Пост» и «Ле Монд», а ставни – закрыты. Шкип аккуратно заглянул под обложки книг, стараясь не сдвинуть ни одной с места, будто хозяин ещё мог вернуться и проверить. Врач был жесток со страницами – на них пестрели пятна от чая, чернильные отпечатки пальцев, жирные выделения пространных пассажей. С внутренней стороны обложки каждого тома красовалась надпись «Буке», выведенная одинаковым почерком, а под ней – дата приобретения. Сэндсу так и не удалось найти ни одной неподписанной книги. Вдобавок доктор скопил все выпуски журнала «Антрополог» за семнадцать лет – это было периодическое издание размером с хорошую книгу, шестьдесят восемь номерных выпусков в толстых бумажных обложках, все как одна – бежевые. Ещё несколько научных обозрений, рассортированных по годам и обёрнутых одной и той же коричневой бумагой. Единственной книгой на английском оказался отсыревший, укутанный в бордовую ткань томик «Николаса Никльби». Шкип читал его в колледже и практически ничего оттуда не помнил – помимо того, что где-то на его страницах Диккенс назвал человеческую надежду «вездесущей, как смерть»[69].