Денис Джонсон – Дымовое древо (страница 45)
– Хорошо, если там стоял гриф «только лично», почему ты его расшифровывал?
– «Только лично» – это неофициальная степень секретности, ты же в курсе, я уверен. Это из «Джеймса Бонда».
– Ну а всё-таки – из уважения?
– Уважения к кому?
– Уважения ко мне, ну и к адресату.
– Мы просматриваем всё, что адресовано полковнику. Или посылается полковником.
– Тогда ты знаешь, как там было дело.
– Ага. Полковник его провалил.
– В моём донесении этого нет, Рик. Перечитай.
– Можешь мне рассказать, зачем он тратит драгоценное время и ресурсы, пытаясь разыскать материалы какой-то там кинохроники об игре в мяч?
– Нет, не могу. В бейсбол?
– В футбол. О некоем футбольном матче. Он пытался подрядить целый транстихоокеанский авиарейс для перевоза каких-то катушек с плёнкой. Он что, возомнил себя президентом?
– У полковника есть причина для всего, что бы он ни делал. – У Шкипа вскипала кровь. Он был готов треснуть Фосса бутылкой. – Что ещё за футбольный матч?
– «Нотр-Дам» против команды Мичиганского университета. Играли в прошлом месяце.
– Без понятия.
– Полковник собирает больше разведданных по матчу «Нотр-Дам» – «Мичиган», чем по противнику, – Фосс взглянул на часы и дал знак рядовому ВВС.
– Везёшь ему его футбольную плёнку?
– Шкип. Шкип. Никто не даст ему никакой футбольной плёнки. – Он встал и протянул руку. Шкип пожал её – крепко, насколько смог. – Смотри там, – сказал Фосс, и пока он подбирал слова, его взгляд излучал человеческое сочувствие. – Увидимся на войне.
Его джип уезжал. Он отвернулся.
Сэндс выпил ещё две бутылки пива, и, когда землю окутало тьмой, покинул увеселительный парк и поел в кафе рыбы с рисом. Через дверной проём на улице можно было понаблюдать за небольшим зрелищем: там стоял пьяный парень с обожжённой и перевязанной рукой на бандаже, что не мешало ему поджигать петарды и кидать их под ноги прохожим, которые с визгом отскакивали в сторону. К девяти вечера весь городок гремел праздничными взрывами. День независимости в Сан-Маркосе его впечатлил, но этот проходил разнузданнее и решительно опаснее, воздух полнился настоящей ружейной стрельбой и мощными громовыми раскатами, словно на ночной город обрушился вражеский авианалёт. Шкип подумал, что в Южном Вьетнаме, наверно, более умиротворённая обстановка. Забрёл в район красных фонарей (Анхелес мало чем ещё мог похвастаться) – пока проходил мимо гнилых лачуг, сотрясаемых звуками рок-н-ролла, жарких и пропитанных разложением, словно вампирские усыпальницы, его преследовали слякоть, гнусная вонь, жадные, бесстыдные взгляды полоротых женщин. Необъяснимая, распутная загадочность азиатской ночи. Юго-Восточную Азию любил он так же пылко, как Америку, но втайне, с этаким мрачным сладострастием; тогда же Сэндс признался себе без всяких обиняков: его не волнует, вернётся ли он когда-нибудь домой.
Начиная с третьего дня после Рождества Джеймс прекратил звонить друзьям, перестал отвечать на звонки Стиви. Проводил время, смотря по телевизору мультики вместе со своим десятилетним братом Беррисом и насколько возможно разделяя с ним незамутнённость беззаботного детства.
В новогодний вечер он пошёл на тусовку. Была там и Стиви. Она обиделась и не общалась с Джеймсом. Сидела на заднем дворе с Донной и другими подругами, дублёршами из группы поддержки и будущими кандидатками в королевы выпускного бала, столпившимися под тучей общего негодования. Хорошо. Девушкой, которую он всегда желал на самом деле, была Энн Вандергресс – она перешла учиться в старшую школу Пало-Верде в том же году, что и Джеймс, и стояла теперь в дверях на кухню, блистала красотой и болтала с парой парней, которых он видел впервые в жизни.
Джеймс пил ром. Никогда прежде не пробовал этот напиток.
– У нас он называется «два-ноль-три», – сказал кто-то.
Если Джеймс собирался на войну, где его вынесут из миномёта или убьют как-нибудь по-другому, то сейчас жалел, что когда-то замутил со Стиви Дейл.
– Что ж, чёрт его дери. Этот ваш «три-ноль-два» идёт легче, чем пивас, – согласился он.
Говорила с ним Энн Вандергресс. Она была медовая блондинка, всегда носила миловидный макияж, и сам Джеймс ни за что к ней не подошёл бы, потому что ему она казалась слишком юной, чистой и возвышенной, – впрочем, за последний полный год в школе он слышал, будто она встречается со старшеклассником-футболистом, Дэном Кордроем, потом – с другим, приятелем Кордроя Уиллом Уэббом, потом – с долбаной половиной команды, и всегда со старшеклассниками, причём якобы даёт всем до единого.
– Ты такая охеренно красивая, знаешь? – сказал он. – Я тебе никогда такого не говорил, разве говорил когда-нибудь, а?
Хотя теперь Джеймсу казалось, что она уже немного не такая красивая, какой он её запомнил, несколько отяжелевшая, с более толстыми щеками. Повзрослевшая, но не в хорошую сторону; скорее таким образом, что напоминал о среднем возрасте.
Какой-то отдельный глоток рома застрял у него в горле и чуть не заставил подавиться, но потом без помех стёк вниз, только после этого горло онемело, и он почувствовал, что может глотать хоть гвозди, битое стекло или горящие угли.
Следующий час пролетел скомкано, Джеймс пронёсся по нему, как по коридору. Губы сделались ватными, и он промямлил, пуская слюни:
– Н-ни разу в ж-жизни так не н-напивался!
Кажется, вокруг него собирались люди, смеялись, но это было не точно. Комната накренилась куда-то вбок, и сама стена вдруг наподдала ему по заднице. Чьи-то пальцы, чьи-то руки хватали его, пытаясь распрямить, словно щупальца неведомого чудища…
Он вновь очутился в своём теле, вынырнув откуда-то из тьмы, и понял, что стоит на улице и держит в одной руке сигарету, а в другой – какой-то напиток.
Как неотвратимая катастрофа, над ним нависла Донна. Разъярённая, как огонь.
– Ты зачем такое сказал? Зачем вообще кому-то такое говорить?
Стиви была где-то на заднем плане, рыдала, склонив голову, девушки, сгрудившиеся вокруг, гладили её по голове и как могли сглаживали горе.
Во дворе его поддерживал за плечи Ролло. Донна вилась над ним, как пикирующий бомбардировщик, – так назойливо, что фиг ты от неё отмахнёшься.
– Донна, Донна, – хохотал, хрюкал, лаял Ролло, – он тебя не слышит, Донна! Хорош уже нотации читать!
– Стиви была почти беременна! Разве не понимаешь, она была бы вот-вот и совсем беременна? Как ты можешь так поступать?
– Почти беременна? – переспросил Ролло. – Почти?
Джеймс осел на колени и обхватил руками ноги Ролло.
– Она думала, что забеременела, ясно, Ролло? А? Нельзя же ему вот так запросто взять и кинуть её в последний вечер, когда он в городе, и тупо свалить в этот свой Вьет-на-а-ам! А, Ролло?
– Ясно!
– Вот и скажи ему!
– Ладно! Скажу! Джеймс, – окликнул его Ролло, – Джеймс! Ты должен поговорить со Стиви. Ты реально задел её чувства, Джеймс. Вставай, вставай.
Ноги сами собой принесли его к Стиви – та стояла у выложенной камнем ямки для барбекю, в которой горел костёр. Джеймс что-то пробормотал, и Стиви его поцеловала, обдав пьяным дыханием шарящей в теме малолетки.
– Ага, так ты ещё и с сигаретой, – сказала она, – а ведь ты даже не куришь!
– Курю. И всегда вообще-то курил. Ты просто не знала, вот что.
– Ты не куришь!
– Курю.
Случилось что-то ещё, Стиви исчезла и заменилась – а может, перевоплотилась – в свою подругу Донну.
– Ты её обидел, в последний раз говорю, Джеймс.
– Я курю, – попытался выговорить он. Однако не смог ни сомкнуть челюсти, ни поднять подбородок от груди.
Он вернулся в кухню, где стояла Энн Вандергресс – больше она не казалась ему красивой. Старой казалась она ему и потасканной. Волосы у неё курчавились. Лицо было плоским, красным, потным, а улыбка выглядела мертвенной. Когда он заявил, что она шлюха, Энн засмеялась вместе со всеми.
– Не сразу я это понял – но ты шлюха. Шлюха ты, вот ты кто! – произнёс он громко и отчётливо. – Просто хочу, чтобы ты осознала, как уже осознали все остальные, – продолжал он, – что ты конченая блядская шлюха!
Энн гомерически расхохоталась. Выглядела она при этом так, будто всю ночь тянула по рельсам поезд. Его разум закружило в какой-то коловерти, и Джеймс только повторял:
– Какая ж ты шлюха… какая ж ты шлюха… какая ж ты шлюха…
Его повалили на землю и окатили водой из шланга. Почва вокруг него превратилась в жидкую грязь, и он скрючился в ней, молотя руками и ногами и пытаясь встать прямо.
Это не так уж сильно отличалось от некоторых эпизодов курса подготовки. Ноги у Джеймса раскинулись в стороны, он плюхнулся лицом вниз, ел землю и думал: «Порядок, ребята: пошло-поехало».
1967
Первого января 1967 года, после полудня, Нгуен Хао выехал в аэропорт Таншоннят с Джимми Штормом – лицом, весьма приближённым к полковнику. Джимми Шторм почти всегда одевался в штатское – впрочем, когда Хао увидел парня впервые, тот сидел на корточках, не отрывая пяток, перед особняком отдела психологических операций ЦРУ, отдыхал от работы и курил сигарету, одетый в полевую форму армии США с нашивками сержанта.
Сегодня мистер Джимми, он же сержант Шторм, надел ту же самую униформу и всю дорогу до аэропорта сидел на заднем сиденье (раньше он туда никогда не садился), держа спину прямо, не снимая кепи и не проронив ни слова, – возможно, подумал Хао, немного нервничал из-за того, что надо будет приветствовать новоприбывшего гостя.