1 апреля 1983 г.
Дорогая Кэти Джонс!
Дорогая Кэти!
Дражайшая Кэти!
Когда-то давным-давно была война.
Была в Азии когда-то война, среди многих трагедией которой было и то, что последовала она за Второй мировой войной – войной наших дней, которая каким-то образом сумела то ли сохранить, то ли возродить некоторую толику славы и романтики прежних войн. Однако эта азиатская война не породила ничего романтического, кроме адских мифов.
Среди обитателей тех мест, которым суждено было исказиться до неузнаваемости – до того даже, или в особенности до того, что они перестали узнавать себя сами, – были одна юная вдова из Канады и один молодой человек из Америки; человек этот попеременно считал себя то Тихим американцем, то Гадким американцем, не желая быть ни тем, ни другим, а желая вместо этого быть Мудрым американцем или Добрым американцем, но в конце концов лицезрел своё превращение в Настоящего американца и, наконец, попросту в Ёбаного американца.
Этот молодой человек – я. Меня зовут Уильям Бене. Ты знала меня как Шкипа. В последний раз мы встречались в Южном Вьетнаме, в местечке Каокуен. Я по-прежнему ношу усы.
После того, как я уехал из Вьетнама, я бросил преступников огромных масштабов, на которых работал в которым служил, когда познакомился с тобой, и начал работать на бандитов помельче. Паршивый график и никакого социального пакета, но попроще в этическом плане. Да и ставки поочевиднее. Благоденствуй себе, пока тебя не схватят за шкирку. Тогда ты теряешь всё.
Чем я занимаюсь? Да всем по чуть-чуть. Провожу контрабанду. Пушки и всё такое. Однажды я угнал целое грузовое судно и продал его в Китай (в каком конкретно городе я его продал, написать не могу, ибо кое-кто наш горячо любимый достославный надзиратель Шаффи, вероятно, читает всю мою корреспонденцию до того, как она уходит по адресатам). Грузовое судно! Но в основном я всё-таки по оружию.
Вот это-то всё и довело меня до местной куала-лумпурской каталажки. В Малайзии это уголовное преступление – так постановило то же самое правительство, которое закупает оружие у Америки. Все мы одним миром мазаны, но, как я уже сказал, с моего конца подзорной трубы все этические вопросы выглядят яснее. Или, как кто-то сказал кому-то: у меня есть один корабль, и меня называют пиратом; у тебя есть целый флот, и тебя называют императором. Никак не вспомню, кто именно.
Короче говоря, с тех пор, как ты узнала меня как Бене, я жил под десятком псевдонимов, ни один из которых не был выдан мне государством. Вёл весёлую и разгульную жизнь, жизнь настоящего авантюриста, и с самого начала был готов к тому, что она окажется недолгой. Когда я отбуду в мир иной, а случится это скоро, я не буду ни о чём сожалеть или каяться. В любом случае, как говаривал мой дядюшка, ни одно приключение не приносит удовольствия, пока не закончится. Или это ты мне говорила? В общем, это приключение подошло к концу. Кое-что из того, что я пишу, является самообманом и пустой бравадой, но по большей части это правда. На самом деле, если это письмо когда-нибудь до тебя дойдёт, с прискорбием сообщаю, что меня уже повесили повешали… или всё-таки повесили? Должен кто-нибудь уже решить раз и навсегда, повесили меня или повешали…
В городе Себу на Филиппинах у меня есть жена гражданская жена – и трое детей. Как-то оно само собой так получилось. Думаю, она сказала бы то же самое. Но, по-моему, детей своих я по-настоящему люблю. Милые детки, подростки. Давненько же я их не видел… В Себу мне стало жарковато в юридическом смысле этого слова, а она не захотела перебираться в Манилу. Любит свою дальнюю родню и всё такое, никак не может её бросить. Зовут её Кора Ын.
Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, то дни твоих разъездов давно миновали, но всё же если тебя каким-нибудь ветром занесёт в те края, загляни в «Чудесную лавку Ына» рядом с доками, попроси позвать Кору и передай ей привет.
Начальник тюрьмы сказал мне, что сегодня приедет канадский консул и я смогу передать с ним для отправки по почте любые письма. Мы с мистером консулом друг друга на дух не переносим, и вообще-то я не позволяю ему меня навещать, но он всё равно должен ко мне заглядывать, особенно в мои последние деньки, хотя бы затем, чтобы держать фасон перед журналистами. Итак, я думаю, это письмо будет отправлено завтра, так что прими привет и прощание от (надеюсь, надеюсь) старого друга.
Держат меня здесь с 12 августа. Сегодня 1 апреля, День дурака – подходящий день, чтобы положить конец этому затянувшемуся фиаско, но на самом-то деле моя казнь назначена на 6 апреля. Я так долго ждал, чтобы написать, для того, чтобы не оставалось много времени сидеть сложа руки и гадать, добралось ли письмо до тебя и ответишь ли ты.
Только что поужинал. А теперь начну шестидневный пост и взойду на эшафот, вкусивши одной лишь духовной пищи. Ты спросишь, какой же была последняя трапеза осуждённого на смерть? Да как всегда, рис в чём-то вроде рыбной похлёбки и две булочки. Bon appetit!
Кэти, мне кажется, я любил тебя. Такого у меня никогда не происходило ни с одной другой женщиной. Воспоминания о тебе я забираю с собой. И благодарю тебя в ответ.
С любовью,
Шкип.
2 апреля
Вчера вечером надзиратель приходил обратить меня к Христу и забрать мою почту, но я не отдал ему этого письма. Думаю повременить несколько дней. Кажется, мне ужасно не хочется…
В туалет кто-то вошёл. Она узнала голос старухи, сидевшей за соседним столиком.
– Юджин сказал, от чего у него сын умер?
– У Юджина никогда и не было сына.
– От сердечного приступа?
Кабинка в двух дверях от неё с грохотом открылась и захлопнулась. Кэти посмотрела на часы. Она опаздывала. Сложила страницы в сумочку и встала, чтобы пройти мимо старухи, которая стояла у зеркала, наклонив голову, и смотрела в пол.
Вернулась, нашла Джинджер, извинилась и ушла.
Кэти направилась к отелю «Рэдиссон» с видом на реку, первая дверь за углом, и в вестибюле огляделась в поисках мероприятия «Детских домов Макмиллана». Как она поняла, торжество то ли предназначалось для юных девушек, то ли посвящалось юным девушкам, то ли было как-то связано с юными девушками, потому что в холле таковых присутствовало много – причём очень юных, лет двенадцати-тринадцати, всех как на подбор хорошеньких, порывистых и легкомысленных, ярко накрашенных, как будто для сцены, причём эта подчёркнутая красивость как бы ещё сильнее акцентировала их недостатки: кривые ноги, заниженные талии, бёдра в пятнах и пупырышках, торчащие из-под коротеньких юбочек – вероятно, из-за того, что в помещении было зябко.
Следуя указаниям на медной табличке у лифтов, Кэти прошла через холл и до конца длинного коридора, а там за столом сидела женщина с двумя коробками из-под обуви. Из-за открытых двустворчатых дверей зала доносился усиленный микрофоном добродушно-монотонный говор человека, читающего речь с листа.
– Вы на модный показ «Макмиллана»?
– Отлично. Я попала куда надо.
– От А до Л или от М до Я?
– По-моему, мне надо найти миссис Рэнд. Я должна буду говорить со сцены.
– Так… миссис Кио внизу.
– По-моему, с миссис Кио я не знакома. По-моему, я общалась с миссис Рэнд.
– Миссис Рэнд сейчас на подиуме.
– Как думаете, можно мне просто войти и сесть?
Женщина сказала:
– Ой. – Похоже, с такого угла она ситуацию не рассматривала. – Скоро будет антракт.
– Или могу поймать её в антракте. А пока просто здесь где-нибудь посижу. – За исключением стула женщины и стола, никакой мебели поблизости не было. – Или побуду в холле. Через несколько минут попробую снова.
– Если вас устроит. Если не возражаете. Вы уж меня извините…
– Нет, – пробормотала она униженно; щёки её пылали, – я опоздала. Это вы меня извините.
В холле она села в кресло, обитое бурой кожей с медными заклёпками, и открыла сумочку.
2 апреля
Вчера вечером надзиратель приходил обратить меня к Христу и забрать мою почту, но я не отдал ему этого письма. Думаю повременить несколько дней. Кажется, мне ужасно не хочется прощаться. К Христу обратить меня тоже не удалось.
Когда-то я считал себя Иудой. Но это вовсе не так. Я тот юноша из Гефсимании, тот самый, что был там в ночь, когда арестовали Иисуса, тот левый чувак, который выскользнул из своего одеяния, когда его схватила толпа, и «нагой убежал от них».
По-моему, тебя занимает понятие ада. Помню тебя как своего рода знатока по этому вопросу. По Данте девятый круг ада предназначен для предателей:
родных,
родины и единомышленников,
гостей,
благодетелей и величества божеского и человеческого;
я предал:
родных – из преданности величеству,
величество – из преданности родине,
родину – из преданности родным.
Преступление моё заключалось в том, что я позволил себе обо всём этом думать. Убедил себя, будто могу выступать в роли третейского судьи в отношении идеалов, которым я предан.
В конце концов из-за многократной перетасовки этих идеалов мне удалось предать я изменил всему, во что я верил.
Приходится воздерживаться от того, чтобы записывать каждую мелочь. Чувствую, что мог бы записать каждую мыслишку и описать каждую молекулу этой камеры и каждый миг своей жизни. Времени у меня предостаточно. У меня в распоряжении целый день. Но зато ограниченное количество бумаги и, возможно, твоего Но зато совсем немного бумаги и совсем немного веры в твоё терпение, так что на этом обуздаю-ка, пожалуй, полёт мысли.
