Денис Джонсон – Дымовое древо (страница 109)

– Чего они хотят?

– Всё это как-то связано с Чунгом. По-моему, он в беде.

– Они сказали, он приходит сюда, к нам.

– Нет, Чунг сюда не приходит. Ты видела его здесь хотя бы раз?

– Нет. Меня спросили, приходит ли он сюда, и я ответила «нет».

– Меня тоже, и я ответил – нет, он не приходит ко мне домой.

– Хорошо же. Если сегодня ночью тебя станет с воем преследовать призрак моей бабушки, то я расскажу тебе, что́ он будет говорить: «Не разбрасывайся своей добротой».

– Давай на этом и покончим, – предложил он. – Чего попусту беспокоиться?

– А это в точности того же размера, что и почти все остальные, – заметила она, имея в виду деревце. – Я по пути домой на рынок заскочила.

– Ким, – сказал муж, – послушай меня: ты ведь знаешь, кто я такой.

– Лопату вот что-то никак не найду, – пожаловалась она. – Ты что, ждёшь, что я буду голыми руками в земле ковыряться?

– Ты ведь меня знаешь, – сказал он.

– Не начинай.

– Я хочу мира и покоя.

– Тогда послушай, что говорила бабушка. Она нам всегда твердила: «Не разбрасывайтесь добрыми делами в лесу. Сажайте их там, где они дадут всходы и принесут вам пропитание».

– Хороший совет.

– Эти американцы на тебя сердятся?

– Нет. Всё хорошо.

– Они дали тебе денег на велорикшу?

– Более чем достаточно.

– Мне тоже. Так где у нас лопата?

– А почём я знаю!

Они подошли к краю невысокой решётчатой изгороди, и там с помощью угла какой-то дощечки и собственных пальцев Хао выдолбил лунку, в которую и поместили деревце. С соседней улицы доносилось пение, треск фейерверков, крики детей. Боковой стороной стопы Ким забросала лунку землёй, стараясь как можно меньше запачкать сандалию. Муж глазел на всю эту операцию с таким видом, будто жалел, что не может уменьшиться до крохотных размеров и кинуться туда сам.

Завтра ей предскажут судьбу. Давно уже она этого ждала. Теперь это представлялось ей наказанием.

– А-а, – сказал он, – вспомнил!

– Что?

– Лопата в…

– Где?

– Нет-нет. Не там, – осёкся он.

Двойной агент прибыл.

На виллу он приехал в чёрном «шевроле» и со свитой: Хао, Джимми Штормом, полковником и даже с юным племянником Хао, Минем – бывшим пилотом полковничьего вертолёта, а ныне снова служащим ВВС Республики Вьетнам, но – сегодня – без униформы. Шкипу такая многолюдность показалась откровенно излишней.

Все они сели в гостиной (сам двойной агент Чунг разместился на диване, между полковником в его неизменной кричащей гавайской рубашке и Джимми Штормом в военной форме), а Сэндс велел подать кофе и принялся изучать личность прибывшего, возможности взглянуть на которого ждал уже целых два года.

Ростом примерно пять футов шесть дюймов (метр семьдесят), колченог. На вид – с равным успехом можно дать как тридцать, так и пятьдесят, но, как понял Шкип, Чунг этот был старым школьным товарищем Хао, из чего следовало, что ему чуть за сорок. Он не смазывал волосы гелем, и они торчали на макушке вертикально вверх. У него была смуглая кожа – на такой даже самые неглубокие царапины надолго оставляют шрамы. Густые брови частично смыкались над переносицей. Уши крупные, подбородок скошенный. Лицо некрасивое, но дружелюбное. Одет он был в синие джинсы какого-то непривычного оттенка и донельзя азиатского вида, зелёную футболку, которая была ему несколько маловата, – и то, и другое довольно новое на вид, – чёрные тенниски с высоким берцем, также, по-видимому, азиатского происхождения, также новые и на босу ногу. Обе ладони Чунг держал на коленях, а обе стопы – на полу. Между ног у него лежал травянисто-зелёный вещмешок, вероятно, новый и опавший – стало быть, вероятно, пустой. Чунг любезно встретился со Шкипом взглядом. Белки его глаз имели какой-то желтоватый оттенок. Может быть, вся его расслабленная манера держать себя проистекала из-за болезни.

В этот миг, самый подлинный, самый неподдельный из всего крестового похода Шкипа в качестве рыцаря Холодной войны, дядя казался ему рассеянным, всё никак не садился, бродил от окна к окну, выглядывал на улицу и даже не удосужился представить собравшихся друг другу.

– Шкип, пошли со мной. Новости есть. Пошли со мной на крыльцо.

Они встали перед входом на тёплом и сыром утреннем воздухе – Шкип подумал, что стоило бы подняться и надеть ещё что-нибудь помимо купальных шорт и футболки, – и тогда полковник объявил:

– Шкип, у меня плохие новости.

– Больше похоже на хорошие.

– Да, это он, это наш человек.

– Так это же хорошая новость!

– Нет. То есть да, – сказал полковник. – Вот что, Шкип. Мать у тебя умерла. Беатрис. Беа.

Это известие сразило Шкипа подобно удару в грудную клетку. И всё же его смысл не укладывался в голове.

– Что за чёрт? – проговорил Шкип.

– Ужасно не вовремя. А каблограмма пришла три дня назад.

– Нет. Не верю.

– Шкип, ты не стой. Давай-ка присядем.

Они опустились на ступеньку. На прохладный потёртый гранит. Дядя потянулся правой рукой в нагрудный карман. Левую же поместил Шкипу на правое плечо. Теперь Шкип держал бледно-жёлтый лист бумаги. Когда бы впоследствии ни проигрывал он в памяти это мгновение, от этих подробностей избавиться не удавалось, приходилось вспоминать и их тоже.

– Сейчас вернусь, принесу попить, – сказал полковник и оставил его наедине с каблограммой. Шкип перечитал её несколько раз. В ней пастор – духовный наставник матери – объяснял, что та скончалась из-за неких осложнений, связанных с профилактической радикальной гистерэктомией. Что бы это ни значило. Пастор выражал соболезнования и, что самое главное, обещал помолиться за душу усопшей.

Вернулся полковник со стаканом в руке.

– «Профилактическая радикальная гистерэктомия», – процитировал Шкип. – Как вам это нравится?

– Вот. Вот. На, выпей. Тебе нужно хлебнуть чего-нибудь покрепче.

– Господи Иисусе… ладно.

Дядя встал над ним, протягивая стакан, но принять его Шкип не смог. Развернув руки ладонями кверху, он держал каблограмму, словно кучку хрупкого праха.

– Я же не смогу быть на похоронах.

– Плохо дело.

– Надеюсь, кто-то на них всё-таки придёт.

– Она была славная женщина. Уверен, по ней много кто скорбит.

Полковник наполовину опорожнил стакан, который принёс сюда для племянника.

– Каблограмма пришла три дня назад. Я был в Каофуке. Мне сообщили по радио, что пришла какая-то каблограмма, и я намеревался с кем-нибудь связаться и узнать, что там в ней, да так и не сподобился – столько сейчас приходит всех этих каблограмм, и в основном настолько все пустяковые, сам знаешь… Да и вообще, откровенно говоря, Шкип, мысли у меня были заняты другим.

– Что ж, нет, вам и не обязательно… вы же понимаете…

– Всему конец. Нет больше «Эха». По милости Джонни Брюстера, по всей вероятности. А может, и нет. Насколько я знаю, они просто оттесняют нас с дороги, чтобы можно было приступить к ковровым бомбардировкам территории.

– Господи.

– Так что извини за задержку. Когда я вернулся, Чунг сказал, что готов приехать. А я-то со всей этой суматохой вокруг потери Каофука почти совсем про него позабыл.

– Похороны послезавтра.

– Ну езжай, если чувствуешь, что должен.