Денис Бурмистров – Рейтар (страница 72)

– Ты не обижайся, если я как-то грубо иногда, – обратился Тодосийчук к Ирби. – У нас тут как на пиратском шлюпе, управляемая анархия. Пусть мои олухи выглядят как сборище растаманов, но за дело жизнь отдать готовы. Видела имена в шлюзовом? Девять фамилий, девять замечательных ученых. За каждым – открытие, сенсация. И каждый бился до конца… Бери.

Он взял стакан двумя пальцами, указал подбородком на второй.

Ирби осторожно принял угощение, принюхался. В носу прострелило, на глаза навернулись слезы.

– Поэтому к черту субординацию, Женя. Живем как удобно, отдыхаем как можем, работаем как воюем. Будем! Не чокаясь.

Он залпом выпил, не поморщившись, проглотил.

А вот Ирби закашлялся, когда обжигающая жидкость перехватила дыхание и лавовыми ручьями покатилась по пищеводу. Но уже через секунду, торопливо жуя рыбу, он ощутил умиротворяющее тепло в животе и груди, ясность и легкость в голове.

– А, как? – вопросительно дернул бровями ученый. – Котя у нас тут самый лучший самогонщик. Одно слово – врач.

– А почему тогда оптику настраивает?

– Потому что умеет. Ладно, давай за едой и пообщаемся, – профессор взялся за приборы. – Так чего прилетела-то в такую даль?

– Плановая проверка…

– Ой, я тебя умоляю! Какая проверка? Мы тут настолько секретные, что нас для одних вообще не существует, а для других у меня прямой набор на вифоне. И раз ты, милаха, сидишь здесь, то ты либо шпион, либо та, которой позволено здесь быть. Так кто ты, Женя, м?

Ирби напрягся, прикидывая, как удобнее и быстрее ликвидировать профессора.

Но Ромио не выглядел напряженным или озабоченным, он просто разъяснял положение дел. Он с хрустом жевал салат, разливая спиртное по чашкам.

– Не отвечай, мне плевать, – Тодосийчук поморщился. – Пусть за секретность голова болит у компетентных структур, а я наукой занимаюсь. Давай, за интеллектуальную свободу.

Подняли стаканы, выпили.

– Ух, Котя, – нос у Ромио покраснел. – Сказочник…

Крякнул, закусив рыбой, исподлобья посмотрел на Ирби.

– Тут не до глупой секретности, Женя, тут краеугольные научные законы опровергаются. Моя станция вот-вот развалится, мои люди сходят с ума от попыток осознать бесконечность, я сам словно Суворов ползу через Альпы всем наперекор, – Ромио пальцами изобразил идущего вверх человечка. – Я зачастую негуманен и неэтичен, как в общении, так и в экспериментах, но иначе не получается. Зато плодами моих трудов кормится несколько институтов, хотя никто не хочет знать каким образом они получены. И как думаешь, есть ли мне дело до того, что именно они там пытаются засекретить?

Ирби не сдержал ухмылку. Знал бы профессор, что практически в точности описал его самого.

– Что, слишком пафосно? – Ромио понял его ухмылку по своему. – А я на меньшее не согласен, имею право.

– Тогда тут тебе с твоим эго самое место, – ответил улыбкой Ирби. – Как раз между «черной дырой» и Язвой.

– Язвой, – передразнил профессор. – Назвали же.

– Она действительно настолько опасная, как о ней говорят?

– Кто говорит?

– Хотя бы Нго Фанг.

При упоминании имени чиновника Тодосийчук искривился, словно Ирби рассказал дурную шутку.

– И что он тебе сказал про Язву? – едко уточнил ученый.

– Что она растет, что быстро распространяется. Что несет угрозу обитаемым мирам.

– Остолопы, – неприязненно выпятил губу профессор. – Из-за таких, как он, мы триста лет лечили рак пиявками.

– Что же, Язва не опасна? – нахмурился Ирби.

– Крайне опасна, как герпес на звездолете. И также быстро распространяется.

– Так в чем тогда не прав Нго Фанг?

– Как всегда – в понимании сути вещей. Видишь ли, Женя, это не Язва растет, это наш мир распадается.

Он взял салфетку, выудил из салатница небольшой кусок огурца и провел им несколько раз по бархатной бумаге.

– Вот так видят Язву эти бестолочи, – Ромио кивнул на образовавшиеся капли и полосы. – Они впустую тратят деньги и средства на борьбу с этой грязью. Но все впустую, потому что…

Он взял салфетку и проделал в ней дырку вилкой.

– Потому что вот так Язва выглядит на самом деле, – закончил он, глядя на Ирби сквозь образовавшееся отверстие.

– Почему же тогда Нго Фанг и другие утверждают обратное?

– Для проверяющего ты слабо разбираешься в реалиях ученого сообщества, – беззлобно пожурил профессор. – Там же чисто серпентарий, каждый готов за лишний процент финансирования соседу голову откусить. А финансирование дают под конкретную работу, либо под ее видимость, кипучую и бурную. А здесь какая работа?

Ромио потряс дырявой салфеткой.

– Никто пока что восстанавливать временно-пространственную материю не научился, – пояснил он. – И под столь непонятную задачу денег никто не даст. Финансы, Женя, любят конкретику. А то, что через пару сотен лет нас всех одной доской накроет, так то пусть следующие поколения суетятся.

Профессор смял салфетку в комок и бросил ее в наполненную алкоголем чашку. Биоактивная бумага съежилась, начала распадаться и вскоре исчезла без следа. Профессор взял чашку и выпил, не мигая глядя на Ирби.

– Я долгое время изучал Горизонт, – выдохнул он горький аромат. – Поэтому могу позволить утверждение, что он есть тонкая многомерная кожица нашего мира, отделяющая нас от неизведанного. Наша Вселенная – распухающий со времен Большого взрыва пузырик в бокале шампанского. Таких пузыриков много, они парят, толкаются. Иногда лопаются.

Ромио щелкнул пальцами.

– Прямо как мы сейчас.

– Что ты имеешь в виду?

– То и имею, Женя. По каким-то причинам материя нашего мира разрывается. Может из-за достижения максимального объема, может из-за столкновения с другим пузырьком. В любом случае, целостность нарушена и нас теперь заливает.

– Чем заливает? – Ирби немного запутался в сравнительных образах Ромио.

Профессор меланхолично пожал плечами:

– Я не знаю. Судя по всему, пресловутыми DEP-частицами.

– Речь о «нулевых» частицах?

– Ты действительно хочешь в это углубляться?

– Поясни. Кратко.

– Кратко? – хохотнул Тодосийчук. – Давай попробую «кратко». Вся история о «нулевых» частицах выросла из философской загадки «Что меньше всего на свете?». Когда-то думали, что молекулы, потом – что атомы. Потом были кварки, нейтрино и бозоны. Несколько лет назад нашли сублон. Но что может быть еще меньше? Какой самый первый «кирпичик»? Тогда и выдумали эту «нулевую» частицу, базовый строительный материал. Даже не частицу как некий единый объект, а совокупность сил и правил, эдаких бесплотных гениев бытия. Настолько малых, что их конгломерация составляет эдакий плотный бульон, в котором плавают наши пузыри-вселенные. И вот теперь, когда наша реальность трещит по швам, этот «бог из глубины» просачивается к нам сюда, растворяя в себе такие объекты, как, к примеру, время и пространство. Так достаточно «кратко»?

Ирби молча смотрел на профессора, размышляя в какой момент его история могла бы превратиться в глупую шутку. Все эти пузырики, бульоны, гении…

– Высокая наука похожа на магию, – Ромио словно прочитал его мысли. – Чем сложнее исследование, тем больше в нем необъяснимых факторов. Это тебе любой ученый скажет.

– Я все поняла.

Ирби похлопал ладонью по столу, давая понять, что закрыл тему. Смысл обсуждать то, на что он никак не может повлиять, что никак не может изменить? Язва, бесспорно, заслуживает внимания, но не сейчас, не сию минуту. Существовали и более актуальные вопросы.

– Но я летела сюда по другому делу, – Ирби отставил тарелку, выпрямился. – Раз уж у нас тут такая милая атмосфера откровенности, то не буду ходить вокруг да около. Меня интересует история полета Императора через Черный шторм и Горизонт…

– Ой, да брось, – разочарованно протянул Тодосийчук, закатывая глаза.

– А также судьба его соратников, в частности Кирилла Ильина, – договорил Ирби невозмутимо.

– Столько лет одно и то же, – профессор цокнул зубом, снял очки и принялся массировать пальцами глаза. – Когда ж вы уже отстанете с этой хренью?

– Я думала, ты специалист в этой области.

– Я много в чем специалист, а также астрофизик и пират.

Ромио посмотрел на Ирби одним покрасневшим глазом, водрузил очки на нос и раздраженно сказал: