Денис Бурмистров – Разведчик (страница 36)

На подобном лифте ездил когда-то и Карл Йенсен, поднимаясь к пришвартованному на орбите дузеру. Ну, не совсем на подобном, а на специальном, на пассажирском. Тот лифт располагался на другом конце города, возле гостиницы. У пассажирского лифта кабинка хоть и комфортная, но меньших размеров, рассчитанная на дневную смену рабочих.

А грузовой лифт совсем не приспособлен для пассажирских перевозок. Зато он в несколько раз быстрее и вместительнее. На орбиту лифт, чаще всего, поднимался пустым, вниз летел груженный равнодушными к перегрузкам обломками.

Увы, равнодушным обломком Юрий не был.

Когда кабинка вдруг рванула вверх, на Гарина будто стальная плита рухнула. Она распластала его по полу, она давила, напористо и неотвратимо. Все внутренности, вся кровь из онемевших конечностей растеклись по позвоночнику, увлекаемые вниз неумолимой силой притяжения. Каждый вдох давался все труднее и труднее, легкие пасовали перед наливавшейся свинцом грудной клеткой. Гарин попытался дышать животом, судорожно и нервно. Остро заболело в области сердца и под мышками, голова трещала гнилым орехом. Когда показалось, что хуже уже быть не может, нарастающий все это время гул рывком усилился до запредельных высот, а лифт резко прибавил скорость. Словно чья-то огромная нога пнула контейнер в бок. Тот заскользил по полу, пока не уперся в мощное ограждение, принимая от него грохочущую вибрацию.

Юрий был ни жив, ни мертв. Он был каплей ртути на раскаленной сковороде, лишенной осмысленных мыслей, ощущения времени и пространства. Лишь яркая и всеобъемлющая боль, вспышки света среди провалов внезапного небытия, хрип, толкающий сквозь сплющенную гортань колючий, адски горячий и очень тяжелый глоток чего-то, похожего на воздух.

Должно быть, в какой-то момент с ящика сорвало крышку, которая перед этим со скоростью работающей молотилки металась туда-сюда на петлях. Безвольно лежащего человека тут же подхватило, перевернуло и вжало в решетку ограждения, выдавливая напором воздуха прочь с платформы.

В какой-то момент давление ослабло и Юрий смог открыть налитые кровью глаза. Сквозь мелькающие дыры в корпусе лифтовой трубы виднелся сине-алый купол планеты, под которым серые циклоны скрывали город-колонию. Сквозь атмосферу прорывались, вспыхивая яркими звездами, спасательные шаттлы. Среди них носились иглы истребителей, превращающие челноки в огненные шары.

Быть может, все это лишь казалось Гарину, испускающему дух на огромной пустой платформе грузового лифта. Его боль слишком затянулась, она размазалась по пространству и, казалось, не будет ей конца.

Однако спустя время давление все же стало ослабевать, и Юрий начал выкарабкиваться из вязкого забытья, сотрясаемый судорогами и кашлем.

Платформу дергало из стороны в сторону, она билась на стальной пуповине троса пойманной рыбой. От очередного рывка ее перекосило, угол кабины пробил трубу шахты. Решетка входных ворот раскрылась кривой пастью раздавленной лягушки и полумертвого Гарина вышвырнуло прочь.

Он летел в открытом космосе сломанным манекеном, не ощущая ни рук, ни ног. Летел над темно-зеленым шаром планеты, над небольшой кляксой Дэннийорда. Мимо медленно и трагично проплывали обломки взорванной орбитальной базы, разбитые дузеры, покрытые инеем элементы жилых отсеков, изгибающиеся пластины перекрытий. Длинный хобот орбитального лифта, лишенный космического «поплавка», грузно и неотвратимо складывался к планете, ломаясь и рассыпаясь.

Космос был усеян мертвецами. В рабочих комбинезонах, в повседневных костюмах, в легких скафандрах – они застилали собой звезды, эти обитателей космической платформы. Должно быть их не меньше сотни, а то и двух. Еще недавно живых, теплых и думающих о будущем, в одночасье ставших холодными статуями среди черной пустоты.

Их покрытые льдом глаза отражали свет далеких звезд.

Юрий плыл вместе с мертвецами в этом безмолвии и лишь с горькой тоской смотрел сквозь запотевшее стекло шлема на открывшуюся картину.

Через пару минут под истошное мигание индикатора, закончилась воздушная смесь. Легкие рванули к горлу, к бьющемуся в истерике кадыку, к хлопающему потрескавшимися губами рту. Бессмысленно заколотив пустоту ногами и руками, Юрий в последний раз увидел яркий ореол планеты. Судорожно дернулся.

И умер.

10. Демид Аладьев

Двухметровый здоровенный кайюр поднял вверх кулак и зарычал, разевая пятиугольную зубастую пасть. По коротким тупым шипам на спине дистанта забегали разноцветные искры, срываясь и щелкая. Тело, будто сложенное из разномастных кубов и пирамид, окутало сияние.

У ног дистанта, силясь встать, корчился человек в алом плаще и закрывающей лицо маске с прорезями для глаз. Каюр вот-вот применит на нем свой знаменитый прием, раздавит поверженного противника мощным ударом.

– Это тебе за отца! – в бой неожиданно ворвался второй человек, его измененная кожа отливала багровыми прожилками углей. – Вот тебе!

Он в прыжке толкнул двумя ногами ничего не подозревающего дистанта. Тот от неожиданности оступился и яростно развернулся к новому врагу.

– Коля, кофе, – из-за фактурной спинки массивного кресла выпросталась рука с выжидающе раскрытыми тонкими сухими пальцами.

Коля, преисполненный важностью и учтивостью, достал – нет, не из дешевого синтезатора – из настоящей кофеварки маленькую чашку с ароматным содержимым и, торопливо отнес ее боссу.

Демид Аладьев проводил своего коллегу завистливым взглядом, желая тому споткнуться.

Почему босс постоянно просит о чем-то именно Колю, а не его, Демида? В следующий раз нужно будет опередить этого выскочку и первым занять место возле кофеварки.

– Эмоции политика – это эмоции публики, – сильный и, как всегда, насыщенный чувством превосходства голос заставил двух помощников встрепенуться и застыть с повернутыми к креслу головами. – Разница лишь в том, что политик знает, когда следует смеяться, а когда плакать. Публика же всегда ждет того, кто укажет ей, когда следует смеяться, а когда плакать. Мудрый политик всегда дает публике то, что нужно ему, но в том виде, в котором нужно ей.

У Демида вспотели ладони, перехватило дыхание. Неужели этот паук уловил его неодобрение?

Но Адам Савельев, сенатор от Проксима Центавра, всего лишь размышлял вслух, попивая кофе на фоне транслируемого визором спортивного шоу.

Между тем бой между двумя людьми и кайюром завершился, их сменили обменивающиеся колкостями бойцы с тяжелыми кувалдами в руках.

Кто бы мог подумать – влиятельный, жесткий и принципиальный парламентарий, сожравший добрый десяток конкурентов, вершивший дела общеимперского масштаба, любит смотреть глупые развлекательные каналы словно недалекий ребенок.

Демид подумал так и вздрогнул, испуганно ища глазами зеркало, потому как Савельев снова попал в точку, произнеся:

– Смотрите шоу, ребятки. Шоу – соль политики. Эти тупоголовые актеры научат вас большему, чем напыщенные лекторы-неудачники в ваших элитных академиях. Они стараются сделать из вас картонных лидеров, чистых и непорочных. Но настоящие политики это, черт возьми, герои снафф-фильма, которые дарят публике секс, смерть и чужие секреты. Мы – быки-осеменители. Мы можем быть имперцами, рхейцами, склизскими бхутами или, черт возьми, дикими каюрами, но все равно будем делать одно и то же. Задача политика развернуть публику мордой к шоу и пока та восторженно жует свою жвачку, отодрать ее промеж мягких ягодиц.

Чашка с легким стуком опустилась на блюдце.

Один боец выбил из рук противника кувалду и теперь намеревался загнать того в угол, но к арене уже подтягивался третий участник боя – девушка в обтягивающем трико.

– Ни один ученый не получит столько же внимания, сколько грязная шлюха, – Савельев отодвинул блюдце с чашкой на край подлокотника. – Ни одно спасение тонущего ребенка не затмит по просмотрам кровавую аварию с расчлененкой. Знаете почему? Демид?

– Из-за страха смерти? – мучительно предположил Аладьев, вспоминая все, чему его учили. – Желание жить вступает в конфликт с осознанием неминуемой смерти, порождает экзистенциальный страх…

Кресло скрипнуло и этот звук оборвал речь Демида, словно лязг опустившейся гильотины. На фоне изображения визора появился острый, словно полотно пилы, профиль сенатора. Он не старался увидеть своего помощника, ему было достаточно просто обозначить свою позицию.

– Какого хрена ты несешь, парень? Ты меня вообще слушал?

Демиду бы остановиться, но он краем глаза заметил быструю и острую, словно укол иголки, ухмылку Коли, у него вырвалось:

– Но я…

В комнате повисла тишина, гробовая и холодная.

– «Но я» что? Это что вообще значит, твое «но»? – без единой нотки милосердия осведомился сенатор, повернув голову чуть сильнее в сторону замершего в ужасе Демида.

– Простите меня…

– Ты вообще знаешь, что означает союз «но»? «Но» – это противопоставление, содержащее возражение. Ты решил что-то противопоставить моим словам, парень? Или возразить? Хочешь доказать, что верно ответил на мой вопрос?

Демид не смог ничем парировать, лишь промычал что-то нечленораздельное. Его сердце, кажется, вовсе перестало биться.

Но паук на сей раз всего лишь подтянул к себе жертву, ограничился запугиванием. Удалился в свою нору, убравшись обратно за спинку кресла.

– Не будь ты сыном моего старого друга, выгнал бы тебя как прокаженного, – сенатор сделал глубокомысленную паузу. – Что вы знаете о страхе, чтобы обсуждать его? Знаете ли вы отличие между страхом и фобией? За страхом всегда стоит реальная опасность, за фобией – надуманная. Но именно фобии делают из нас слюнявых ссыкунов, жмущихся друг к другу. Страх быстротечен, фобии живут с нами до самой смерти. Поэтому мы не должны пугать реальностью, мы должны внедрять предчувствие неминуемого. И именно так работает политика. Так работает власть.