Дэниел Сигел – Разум (страница 42)
Даже наше мнение о том, как на нас влияет стресс, изменяет это влияние. Если учащенное сердцебиение и потение интерпретировать как возбуждение, а не как, например, беспомощность и ужас, можно достичь других результатов, скажем, во время публичных выступлений (McGonigal, 2015). Такие изменения убеждений также могут переключить психофизиологию с вредного чувства угрозы на воодушевляющее ощущение вызова. То, что мы делаем с разумом, меняет наш опыт, в том числе активность мозга и физиологическую реакцию.
Если вы поразмышляете о том, что кажется неизменным, например, об истории, которая существует как личный, сконструированный нарратив, вы действительно обнаружите области постоянства. Не все можно изменить: на самовнушении я не вырасту больше нынешних 172 сантиметров, чтобы стать профессиональным баскетболистом. Но если моя страсть к баскетболу велика, после некоторых раздумий я найду много способов ее выразить.
В то же время вы в состоянии решить, что паттерны, которые вы считали зафиксированными, на самом деле вполне поддаются корректировке путем психических усилий. Современный уровень знаний не оставляет никаких сомнений, что разум способен менять функцию и структуру мозга, а это поможет вам увидеть, как психическими усилиями изменить давно устоявшиеся «постоянные» черты (Davidson & Begley, 2012).
Когда вы думаете об этом внутреннем и распределенном расположении мозга, что ощущаете? Вы чувствуете разумошафт или то, как энергия и информация течет через ваше тело, включая мозг? Не забывайте, что вы в состоянии намеренно формировать функционирование тела. Это не преувеличение, не догадка, не мнение и не благие пожелания — это наука. Используете ли вы разум, чтобы сосредоточиться на этой книге, заниматься рефлективными практиками (например, медитацией), или другими методиками развиваете открытость сознавания, называемую присутствием, — вы можете намеренно формировать благополучие внутренней жизни, мозга и всего организма.
Если вы теперь поразмыслите над распределенным расположением вашего разума — над разумосферой, — какие чувства это вызывает? Ослабив внутри себя нисходящие концептуализации, можете ли более тонко ощутить какую-то «субстанцию» между вами и другими значимыми существами — близкими, домашним питомцем или растущим во дворе деревом? На обложке англоязычного издания этой книги есть фотография, где я стою на утесе в Норвегии. Даже по изображению чувствуется, насколько я благоговею перед величественным пейзажем, ощущаю открытость просторам фьорда, а себя — маленьким и хрупким, и при этом гигантским и сильным. Внутри и между. Разум — и то, и другое.
Открыться для чувства связи с другими людьми, домашними животными, планетой или любой другой сущностью за пределами тела — именно это мы имеем в виду, говоря о промежуточности вашего разума. Вы быстро ощутите это, когда я приглашу вас поразмыслить над такими связями, хотя чувство может быть туманным или вообще не появиться. Многим из нас это ощущение не знакомо, мы не выработали его в себе, его не поощряло общество и поэтому не всегда легко сразу его распознать. Это как нереализованный потенциал, что дано испытать по праву рождения, но перед этим придется культивировать.
Вскоре мы подробно обсудим рефлективную практику колеса сознавания и изучим своего рода
Если видеть разум, как находящийся и внутри, и между, нетрудно по-новому посмотреть на изменения и подступиться к ним. Мы работаем не только над важной внутренней жизнью разума, включая убеждения о росте и фиксированные установки, но и над внешней. Разумосфера наполнена энергоинформационным потоком, который может стимулировать благополучие или подавлять его. Уважение к достоинству человека, дифференциация многочисленных способов существования, а затем соединение их сопереживающими связями — это просто рамки интеграции, которые применимы к важному внутреннему, личному аспекту разумошафта и внешним, отношенческим аспектам разумосферы, нашего социального поля. Наши друзья, деятельность, в которой мы участвуем, то, как проводим время, получая полезный и вредный опыт, прямо и значительно формируют наш разум.
Этим путешествием мы подтверждаем фундаментальное предположение, отвечающее на вопрос «Где находится разум?»: и внутри, и между. На том, как мы культивируем чувство смысла и предназначения, на вопросе «почему» разум внутри этих важных местоположений, мы сосредоточимся в следующей главе книги.
Глава 7. «Почему» разума
* * *
В этой главе мы еще глубже входим в область смысла и предназначения разума. Мы изучили возникновение разума как самоорганизующегося процесса, который обращается к ресурсу интеграции, наполнен проводящими и конструирующими функциями, расположен внутри, как разумошафт, и между, как разумосфера. Мы также увидели, как важно делиться субъективностью, чтобы создать «ощущение, что тебя чувствуют», соединяющее людей в интегрированное целое. Теперь зададимся вопросом «почему». Я с удивлением обнаружил, что поиски ответа на него привели меня в мир духовности и религии.
Значение и разум, наука и духовность (2000–2005)
Наступление очередного тысячелетия открыло новые, совершенно непредвиденные погружения в мир разума. Через несколько месяцев после выхода первого издания The Developing Mind меня уже приглашали преподавать за пределами Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: люди впитывали мои предположения о межличностной нейробиологии как способе посмотреть на жизнь человека. Предложенное определение разума, как чего-то превосходящего лишь мозговую активность, как эмерджентного, полностью воплощенного в теле и полностью погруженного в отношения самоорганизующегося процесса, позволяло выйти за рамки маленькой дискуссионной группы и соединиться с более широкой аудиторией. Но я никак не ожидал, что очень скоро меня пригласят на аудиенцию к папе римскому.
Папский совет по делам семьи отправил мне электронное письмо, в котором говорилось, что папа Иоанн Павел II изъявил желание видеть меня в Риме, чтобы обсудить важность матери в развитии ребенка. Я ответил, что для меня большая честь побеседовать с папой о роли фигур привязанности — матери, отца и не только — в развитии детского разума. На вопрос, что конкретно интересует понтифика, мне написали: он хочет знать, почему для жизни ребенка так важен материнский взгляд.
Для поездки в Ватикан требовалось написать статью. Я решил озаглавить ее The Biology of Compassion («Биология сострадания»). В нее вошло все, что мы с вами рассматривали: как увидеть разум за пределами мозговой активности; как субъективный опыт рождается из нейронных разрядов, но при этом не тождественен нейрональной активности; почему разум имеет эмерджентный процесс самоорганизации и почему этот процесс воплощен и в теле, и в отношениях. Видя в интеграции основу здоровья, мы в состоянии почувствовать, что воплощенный в теле и отношениях разум при культивировании благополучия движется к интеграции. Основные выражения этой интеграции — сострадание и доброта.
Когда мы — я, жена и двое детей — приехали в Рим, нас поселили в Ватикане на весь девятидневный визит. Мы получили «пропуск за кулисы», позволявший «прочесывать» лабиринты коридоров, любуясь изысканной архитектурой и искусными украшениями в самом сердце католической веры.
Меня не воспитывали в русле какой-то определенной религии, но в детском и подростковом возрасте я, как и вся моя семья, был членом пацифистской унитарианской[67] и квакерской[68] церквей. По происхождению наша семья еврейская: люди моей национальности часто встречались в этих религиозных группах на момент войны во Вьетнаме. Вы, наверное, знаете, что изначально этот семитский народ был племенем кочевников. От оседлых горожан его отличали два качества. Во-первых, они воспринимали время линейно, а не как бесконечный, неизменный круг. Во-вторых, рассказывали истории, наполненные фактами — позитивными и негативными, — а не идеализированным нарративом городской культуры. Благодаря этому они увидели, что могут изменить течение жизни — и чужой, и собственной. Из статуса «избранного народа» родилась вера, что единый Бог выбрал их ответственными за утоление чужих страданий (Cahill, 1998; Johnson, 1987).
История христианской веры началась в регионе, который теперь называют Израилем. Один назаретянин отправился в Иерусалим, где преподавал свой вариант общееврейских ценностей, но был арестован римлянами. Как было принято в те дни, его судили и приговорили к казни через распятие. За почти три столетия после этих событий последователи, включая апостола Павла, стали видеть в учении Иисуса, которого они считали мессией в еврейском нарративе, сыном и посланником одного и единственного Бога, не разновидность иудаизма, а нечто отдельное. Некоторые начали верить, что не римляне, а именно евреи решили убить их учителя.