Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 57)

Люциуш некоторое время стоял, почти не веря собственным глазам. Сердце бешено стучало; он впитывал знакомый вид, готовясь к тому, что может вскоре узнать.

Ветер из долины шелестел листвой, и этот звук скрыл шаги за его спиной, когда из леса вышли трое.

С учетом всех обстоятельств, они были весьма обходительны. На голову Люциушу надели пыльный мешок, ткань запихали в рот и закрепили камнем. Сказать он ничего не успел. С него стащили ранец, руки связали. Стандартная процедура Императорской и Королевской армии по перемещению военнопленных, решил он позже, хотя камень во рту – это, пожалуй, местное нововведение. В голове возникли образы пленных с мешками на головах, которые бредут по снегу, подталкиваемые дулами винтовок.

Он ждал, и оно явилось: ощущение холода у основания шеи.

Они повели его вниз по склону холма, в долину, – двое по бокам, один, напоминавший о себе периодическими тычками дула в спину, – сзади. Путь пролегал по грязи, и Люциуш то и дело спотыкался. Время от времени он слышал, как они переговариваются по-русински, но то, что удавалось понять, не особо помогало: утро, капитан, мешок. Он предположил, что это солдаты украинских частей, ушедшие в горы, после того как польские войска вытеснили их из долин. Они уже должны были найти револьвер, горсть монет, карту и, если разбирали по-польски, должны были прочитать письмо генерала. Люциуш Кшелевский, друг Польши. Теперь объяснение, что он доктор, возвращающийся в деревню, покажется совершенно неправдоподобным. Только идиот такому поверит. Если ему вообще дадут открыть рот.

У него скрутило живот, и он на мгновение обеспокоился, что наложит в штаны, как бесчисленные его пациенты; этот негигиеничный факт в учебниках не упоминали. Но позыв отступил; обошлось. Он почувствовал, что кровь прилила к лицу, и чихнул в пыльную темницу своего мешка.

Тропа выровнялась. Они вышли из леса. Сквозь ткань Люциуш смутно различал гряду низких домиков. Теперь он чувствовал солнечное тепло, вдыхал затхлый запах гумна и курятника. Детские голоса, звук еще чьих-то шагов по дороге. Это его немного успокоило. Не станут же они расстреливать его на глазах у детей? Его конвоиры свернули с дороги, немного поднялись по склону, остановились. Скрипнула дверь. Они вошли в темную комнату. Запах стойла, льна, навоза. Его посадили на табуретку. Веревку на шее развязали, камень вынули, но мешок оставили. Из-за камня он прикусил губу и теперь слизывал соленую кровь.

Полузабытое воспоминание – металлическое устройство во рту, язык в крови.

Ему связали ноги.

Теперь они обращались к нему, но он по-прежнему не понимал. Ствол пистолета переместился от шеи к затылку. Люциуш понимал, что должен что-то сказать. Он попытался вспомнить обрывки русинского. Я врач. Работал здесь в войну.

– Поляк? – спросил солдат.

Смотря кого спрашивать, подумал он. По имени да, а по документам нет. Он рискнул:

– Австриец.

Тишина. Шепот. Дверь отворилась, и кто-то вышел.

Теперь он смутно различал обстановку хижины. У двери сидел часовой, на стене над ним висели крестьянские орудия. Люциуш подумал, что их можно использовать для побега, но понимал, что это безумная фантазия. Скорее всего, он и с одним-то охранником вряд ли справился бы, даже без мешка на голове. Голод и жажда давали о себе знать все сильнее. «Вода», – сказал он по-русински, но стражник не отозвался.

Оставленный в одиночестве, с замотанной головой, сидя на неудобной табуретке, он чувствовал пустоту; мысли замедлились, как будто он собирается идти навстречу смерти и встретить ее на полпути. Ему было страшно – очень страшно, но к тому же он очень устал и обнаружил, что думать о предстоящем почти не в силах. Он размышлял, у всех ли это так. Если смерть так близка, ее почти приветствуют, а не боятся. Может, будет проще, подумал он, если его путь на этом и прервется. В этом есть что-то символическое – возле той церкви, где началась его новая жизнь. К этому, значит, его так влекло – к некоему финалу, к освобождению?

Потом Люциуша охватила паника, он почувствовал, как глаза наливаются слезами, живот снова скрутило. Его уже одолевали не фантазии о побеге, а лишь желание упасть, свернуться, чтобы кто-нибудь унес его далеко-далеко – легкого, ничтожного, как скорлупа, как оболочка.

День уже был в разгаре, когда наконец он услышал стук копыт; потом кто-то спешился. Дверь снова открылась. Шаги.

– Так ты, значит, австриец? – Странно, но этот человек говорил по-немецки.

– Да.

– И что ты тут делаешь?

Люциуш поколебался, пытаясь найти правильный ответ, но попытка перехитрить масштаб войны и многообразие ее участников была обречена на провал. Он выбрал правду.

– Я жил здесь во время войны. Здесь был полевой госпиталь. Я работал врачом. Я вернулся, чтобы найти друга.

Молчание. Через ткань мешка ему было видно, как новоприбывший повернулся к охраннику, что-то произнес – вероятно, потребовал документы, потому что раздалось шуршание бумаги. Люциуш сжался, готовый ко всему.

– Кшелевский.

Это было произнесено правильно, хотя с легким русинским призвуком.

– Д… да? – ответил он.

Внезапно – свет.

Перед ним стоял однорукий человек, держа здоровой рукой мешок и утирая нос обрубком запястья. Цветастый вышитый горский жилет был накинут на старую серую австрийскую форму. На голове, несмотря на жару, овчинная шапка с поднятыми ушами. Густые усы закрывают губы.

– Доктор!

Люциуш уставился на него, не зная, что ответить.

– Это же я, Крайняк! Крайняк! Да елки, дедушкина борода, не помните, что ли?

Да-да – однорукий, шмыгающий. Едят французы фуа-гра, британцы жрут филей. Обрубок машет ему вслед в тот последний вечер, когда они пошли искать Маргарету. Повар.

Но теперь лицо его было загорелым, жестким, усы – длинными.

– Господи!

Крайняк повернулся к охраннику и знаком велел ему развязать веревку на руках и ногах Люциуша. Потом приблизился, обхватил Люциуша за щеки ладонью и культей:

– Пан доктор! Повезло вам, друг мой. Они тут спорили, повесить вас так или сначала расстрелять.

Крайняк повел его наружу, к столу на задней стороне дома; мгновенно появились бутылка горилки и две деревянные кружки. Из дома вышла деревенская женщина в блузе и узорном платке. Одной рукой она прижимала к груди тощего серого поросенка, в другой держала длинный изогнутый нож. За ней шла девочка лет шести-семи с почти лысым ребенком на руках, чья макушка была усыпана пятнами кожной инфекции.

– Моя жена, – сказал Крайняк, положив руку женщине на поясницу. – Деревенская, вы, может, помните? Малыш вот наш.

Он обратился к женщине по-русински, и ее лицо прояснилось. Люциуш ее смутно помнил: тяжелые монгольские складки век, бледная родинка на крыле носа. Она засмеялась. Потом, не отпуская поросенка, она зубами подняла рукав на свободном предплечье и показала Люциушу свое запястье.

Он на мгновение задумался, что это за горский обычай, о котором он не слышал. Надо поцеловать ей запястье? Или, может быть, нож? Она выжидательно помахала рукой и что-то сказала. Крайняк улыбнулся:

– Вы ей нарыв на руке вскрывали, не помните? Прошло! Как и не было!

Люциуш был практически уверен, что нарыв вскрывал не он, но не имело смысла омрачать их радость. Он дотронулся пальцем до запястья:

– Как зажило-то.

Женщина опять что-то сказала, Крайняк ей ответил. Он повернулся к Люциушу:

– Завтра двинетесь дальше, но сегодня вы наш гость. Проголодались небось?

Поросенок дернулся, как будто догадался, о чем речь.

– Только если вы и так что-то готовите, – ответил Люциуш со всей беспечностью, на какую был способен.

Он смотрел, как Крайняк наливает горилку. Вот сейчас спрошу, думал Люциуш. Сейчас все узнаю. Но повар еще ни разу не упомянул Маргарету, и это его останавливало. Он торопливо глотнул, как будто набираясь сил для дальнейшего. Знакомый запах напомнил ему, как в «операционной» стерилизовали руки. Но вкус успел забыться; он закашлялся.

Крайняк рассмеялся и ущипнул пегого младенца за нос; тот расплылся в улыбке.

– Город-то разнежил доктора.

Он засунул свою единственную руку в нагрудный карман, достал металлический портсигар, протянул Люциушу, но тот, все еще кашляя, помотал головой. Крайняк открыл портсигар, вытащил сигарету, зажав ее между безымянным пальцем и мизинцем, закрыл портсигар, поднес сигарету к губам, вернул портсигар в карман и достал оттуда спичечный коробок; прижимая его мизинцем, зажег спичку. Ловкая, уверенная череда движений, выдающая неожиданную координацию. Он затянулся. На колени к нему запрыгнула кошка, и он погладил ее культей.

Люциуш подумал, объяснит ли ему Крайняк, что это были за люди, что у них за оружие, что за цветастый китель у него поверх старой формы. Но отсутствие воинских отличий и каких-либо признаков полевой организации подсказывало ему, что они не относятся ни к польской, ни к украинской армии. Но кто же они тогда? Крайняк вроде бы родом из близлежащей деревни. По тем солдатам казалось, что они из каких-то местных частей, – Люциуш знал, что после падения Австрии даже горцы стали провозглашать собственные республики. Он вспомнил отцовские слова в тот вечер на террасе возле карты военных действий, подумал о костре, из которого во все стороны разлетелись горящие угольки.

Но Крайняк не сказал ничего, и взгляд его, казалось, остановился на шпиле церкви, которая была от них в двух шагах.