Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 38)

Как я когда-то, думал он, и если бы не ужас при мысли о том, что может натворить порывистый юноша, он испытал бы гордость за тот большой путь, который преодолел.

Иногда, торопливо двигаясь по дергающимся вагонам, Люциуш мельком видел далекие южные горы. Но в движении, к счастью, на то, чтобы предаться воспоминаниям, времени почти не бывало. Вокруг царил хаос; он занимался теми, кто кричал громче всех или успевал ухватить его за халат. Многим пациентам в полевых условиях успевали оказать лишь самую необходимую помощь; кости не были вправлены, временные шины никто не трогал по нескольку дней. В Лемновицах Маргарета научила его не усердствовать с ампутациями; теперь он не задумываясь удалял переломанные суставы, лишь бы солдаты не мучились при каждом движении. Иногда это на медицину-то не было похоже. Он чувствовал себя мясником – взрезателем плоти, пильщиком костей.

Завершая ампутации, он приказывал медсестрам отнести конечности в отдельный вагон, где – объяснял он солдатам – их кремируют в соответствии с официальным протоколом. Но никакого протокола не было, как и отдельного вагона для конечностей. Даже для мертвецов вагона не было. Около станций они передавали тела местным властям, а если передавать было некому – просто закапывали их возле путей.

Таков был первый человек. Второй кое-что понял, как только ему сообщили новое назначение: поезда – это передвижение, передвижение – это новые станции, новые церкви, новые воинские части, новые госпитали, где он сможет искать Маргарету.

Он начал поиски на первой же остановке, в гарнизонном госпитале возле Перемышля. Сквозь переполненные палаты он добрался до старшей сестры, рассказал ей про эвакуацию, описал Маргарету и спросил, не встречала ли она кого-нибудь похожего. Высокая женщина с веснушчатыми щеками и рыжими прядями, которые выбивались из-под накрахмаленного чепца, была непривычна к таким вопросам и смотрела на него с любопытством. Да, тут все время появляются и исчезают разные люди, сказала она, но никого такого она не помнит, хотя, конечно, он может спросить у других сестер. Он спросил. Никто из них ее тоже не видел, как и сестры из 113-го гарнизонного госпиталя в Тарнуве, и сестры милосердия в госпитале для армейских офицеров в Жешуве, и в госпитале Красного Креста в Ярославе…

Но это его не останавливало. В конце июля, когда русское наступление под командованием генерала Брусилова прокатилось по горам, Люциуш был в Брюнне, далеко за линией фронта, и обыскивал широкие палаты госпитальных павильонов, раскинувшихся среди кукурузных полей. К этому времени он расспрашивал уже не только про Маргарету, но и про Жмудовского, про Крайняка, даже про Шварца с карманами, полными окаменелостей, и про тех тридцать-сорок пациентов, которых он мог вспомнить по своим последним дням в церкви. Безумие, конечно: на Восточном фронте сражались сотни тысяч – некоторые утверждали, что миллионы, – солдат, а он искал человека с обычной фамилией вроде Шварца. Все равно это его не останавливало; Лемновицы находились теперь за линией фронта, и выбора у него не было. Время от времени ему казалось, что его место среди бесконечных толп женщин в платках, которые толклись по станциям с подписанными снимками своих сыновей и спрашивали у любого, кто встречался с ними взглядом, не довелось ли им видеть их Франца, их Давида. Как три старые крестьянки на станции Надьбочко. Быстро же он позабыл про их вахту! Но теперь он понимал, что такое – жить надеждой на следующую станцию.

Гравий хрустел у него под ногами, когда он поднимался по тропинкам к барочным шато, чьи бальные залы были превращены в больничные палаты. Он посещал переоборудованные школы и лесопильни в прифронтовых городках, где по дворам расхаживали гуси. Под аккомпанемент осеннего дождя на жестяных крышах он шагал по тифозным палатам в Ковеле, заглядывал за высокие, гробоподобные стены холерных коек, обращался к сестрам, размечающим температурные графики в малярийных палатах. Прежде его не занимала иерархия, но теперь он пользовался своим званием, чтобы заставить ленивых конторщиков проверить записи. В сентябре, когда русская Девятая армия взяла Станиславов, Люциуш находился в Кракове и работал на баржах, переоборудованных в плавучие госпитали на Висле. Он разыскал довоенный адрес Жмудовского через почтовую контору, но все, что ему удалось узнать от соседей, это что жена и дочь Жмудовского уехали в далекие края к родным.

Когда в ноябре он служил в госпитале, располагавшемся в соборе Замосцья, пришло известие о кончине Императора. В то серое зимнее утро Люциуш стоял в толпе пациентов и слушал новости. Представить себе такое было почти невозможно; Франц Иосиф правил семь десятилетий, никто из присутствующих не родился до начала его царствования. Всем казалось – и это было отчетливое, ясное чувство, – что настал конец, возможно, не только его правлению, но и монархии, а может быть, и войне. Но в обед сестры снова выстроили пациентов в шеренги. За тридевять земель, в Вене, на трон восходил кто-то другой.

Люциуш всего этого почти не замечал. Когда разукрашенные лошади в резиновых чехлах на копытах – чтобы не так стучали – доставили королевское и императорское тело в Капуцинский склеп, он уже снова был погружен в свои поиски.

Но про Маргарету никто по-прежнему ничего не знал. В списках медицинских сестер находились Ренальды и Анастасии, Елизаветы и Лизелотты, Паолы, Ксении, Хильдегарды, Яны, Анеты и Евы, Кунигунды, Каты, Ливии, Магдалены, Рэки и Матильды. В Тарнуве он нашел Маргарету, но это оказалась светская медсестра семидесяти с небольшим лет, которая залилась краской, когда старшая санитарка представила ей «господина». Еще одна Маргарета, в Кракове, удивительно пухлая для этих голодных времен, оживленно перебирая пальцами, спросила, женат ли он. В Ярославе некогда была Маргарета, но она умерла от заражения крови задолго до падения Коломыи, а сестра Маргарета из лембергского госпиталя только что вернулась к умирающей матери в Берлин.

Однажды в Жешуве, в декабре, в переоборудованном лепрозории, сестра милосердия улыбнулась ему как старому знакомому. У нее были ярко-голубые глаза и веселый вздернутый носик. Он ее не помнит, да? Он задавал те же самые вопросы в августе, когда она работала в инфекционных палатах стрыйского госпиталя.

Он покраснел и извинился. Но она сказала, что много думала с тех пор о его расспросах и была бы рада как-то помочь. Может быть, он знает, какой именно Екатерине служила эта сестра Маргарета? Их же несколько, и все достойны почитания. Может быть, одна из итальянских Екатерин, из Болоньи или Сиены? Или святая Екатерина Шведская? Или самая великая из них, святая Екатерина Александрийская, великомученица колеса?

Он не знал. Хотя секунду…

– Та, что поедала коросту больных, – сказал он – слова нагнали его из первой ночи в Лемновицах.

Жешувская сестра просияла.

– Это Екатерина Сиенская, – благоговейно сказала она. – Всем бы нам такую самоотверженность. – Но про такой польский монастырь она не слыхала. Эта сестра была не из Фурлании, не из Тироля? Вы уверены, герр доктор, что она ничего не напутала?

– Может быть, из Фурлании или из Тироля, – согласился он.

Она взглянула на него не то с любопытством, не то с состраданием.

– Спросите в краковской епархии, – сказала она. – Может, там вам смогут помочь.

Через десять дней помощник архиепископа, вида совершенно херувимского, провел указательным пальцем по столбцам внушительного тома в переплете из телячьей кожи.

– Вот, – сказал он, – монастырь Святой Екатерины. В Триесте.

Невозможно. Люциуш был там в детстве и помнил выбеленную солнцем адриатическую набережную, едкий запах вяленой рыбы. Мир, не имеющий с Маргаретой решительно ничего общего.

Но он все-таки написал. Сначала – просто небольшую записку, по-немецки. Получателю сего: я ищу одну из Ваших сестер. Если Вы знаете, где она, не могли бы Вы переслать ей приложенное? Второе письмо находилось в запечатанном конверте. Он начал с того, как был отрезан от них, с атаки на Слободу-Рунгурску, со своих отчаянных попыток вернуться. Он написал, что часто о ней думает, зачеркнул, написал все время, сказать по правде, Маргарета, я ни о чем больше не могу думать.

Он послал письмо в тот же вечер из Кракова, указав полковой штаб как обратный адрес.

Но у него уже возникли вопросы.

Дело было не только в вопросительном взгляде жешувской сестрички. Бродя по палатам, наблюдая за другими сестрами – молчаливыми, деловито-почтительными, – он начал задумываться: может быть, Маргарета никогда и не принимала никаких обетов?

Его поражало теперь, как из всего спектра вероятностей он никогда не рассматривал именно эту. На поверхности, разумеется, были их любовные отношения. Но это никак не доказывало, что она не монахиня. Обеты нарушались; он же сам унаследовал культуру, весьма внимательную к эротическим соблазнам монастыря, от соитий в садах у Боккаччо до низменных извращений де Сада. В конце концов, в самом отрицании плоти было что-то утверждающее силу плотских наслаждений. И ему не надо было читать Фрейда, чтобы это понять; Фрейд дышал с ним одним воздухом.

Нет, его удерживало что-то другое. Не в том дело, что она размахивала винтовкой, могла выругаться, опрокидывала стопку перед операциями. Или что у нее на столе лежала не Библия, а «Военно-полевая хирургия» и «Строевой устав». Нет, было что-то неявное, непроговоренное, что-то театральное в ее манере поминать Бога и ангелов Его. Как будто она разыгрывает набожность – как разыгрывала тиф перед Хорстом.