Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 32)

Но было легче сказать это, чем сделать. На самом же деле, если Маргарета задерживалась, он впадал почти что в неистовство. Если бы только он мог с кем-нибудь поделиться, думал он. Но с кем? Со Жмудовским? С Фейерманом? С отцом? Но он никак не мог выдать Маргарету Жмудовскому. А Фейерман, до которого сейчас было несколько дней пути, поздравил бы его и посмеялся, как будто это все полная ерунда; а рыцарство отца принадлежало какому-то другому веку.

Когда ему казалось, что он вряд ли выдержит еще сколько-то дней такого чистилища, зарядили дожди. Грязь прервала поток поступлений. Через два дня снова проглянуло солнце, ветер принес из леса мшистый запах гниющей древесины, а Маргарета после обхода небрежно сказала Жмудовскому, что собирается пойти по грибы и доктор, как всегда, составит ей компанию.

И вот они опять отправились в леса, как год назад. Дождь умягчил почву и подпитал ручьи, пересекавшие их путь. В ярком свете, в сверкании росы заросли мха почти фосфоресцировали. Лесные крапивники шмыгали между стволами деревьев. Воздух полнился звуками капели.

Она снова шла впереди, снова с ружьем в руке, снова быстрым шагом. Он был несколько разочарован тем, что она и в самом деле намеревалась собирать грибы, обдирая свежие трутовики с дубовой коры, раздвигая траву под ногами, чтобы найти покрытые росой ведьмины кольца лисичек. Время от времени он останавливал ее и целовал, набравшись смелости, и она позволяла ему прижимать ее к себе, позволяла его рукам проникать под одежду, прежде чем оттолкнуть. Повремени, говорила она, явно не без удовольствия. Мы не можем вернуться с пустыми руками – что люди подумают?

От церкви она пошла вверх по склону холма и направилась к реке, и тут тропинка свернула в сторону перевала. Урожай получился знатным: к грибам добавились пучки щавеля, россыпь смородины и раннего барбариса. Она шла впереди, держась близко к журчанию ручья; там, где тропа пропадала, шагала напрямик через заросли густой травы. Он ни разу еще не уходил так далеко по реке, и казалось, что здесь, в отличие от леса, где через моховые поляны пролегали многолетние тропы, никто никогда не бывал. Теперь, наедине с ней, ему было неловко, что всю неделю он так маялся, постоянно сомневался, боялся, что она все прекратит. Вечером им предстояло вернуться к привычным обманным ритуалам, но теперь, наконец-то оказавшись с ней вдвоем, он думал, что сможет это выдержать.

Они шли почти час, с полными сумками; их влажная одежда была запачкана следами травы и желтых горчичных лепестков; но вот, миновав развесистую иву, она остановилась. Яркий свет падал на высокую зеленую траву там, где ему не препятствовала тень ветвей. За двумя большими валунами раздавался шум реки. Он сообразил, что она, видимо, знала это место и с самого начала намеревалась тайно сюда пробраться, и пока она складывала на землю сумку и винтовку и вытаскивала пару армейских одеял, он с восторгом понял, что она все продумала заранее. Он надеялся, что она его поцелует, но она села на одеяло и принялась расшнуровывать сапоги. Она ничего не говорила, и он непонимающе смотрел, как она развязала шнурки сначала на одной ноге, потом на другой и начала спускать чулки. В тот раз в ее комнате было так темно, что ее обнаженную кожу он видел, только когда она металась в жару. Она наполовину спустила второй чулок и тут остановилась.

– Ну? Я что, одна буду плавать?

Где-то рядом квакала лягушка. Его пальцы никак не могли расстегнуть пуговицы на рубашке из-за внезапной нервной дрожи и невозможности отвести взгляд от Маргареты. Она казалась ему сейчас почти незнакомой – короткие волосы немного отросли с той ночи, когда она пришла к нему впервые, кожа бледно розовела, одной рукой она стыдливо прикрывала грудь. На фоне его неловких движений она выглядела совершенно собранной и неожиданно благопристойной, несмотря на наготу. Как будто рядом с набожной сестричкой, рядом с вооруженной собирательницей обнаружилась вдруг третья ипостась – молодая, игривая; она смеялась, выбираясь из своих панталон, и исчезла за ветвями ивы.

Он едва не упал, стаскивая штаны, и последовал за ней на солнечный свет, где влажная от росы горчица доходила ему до бедер. Он следовал по пути, который она проложила в высокой траве, туда, где крутой берег спускался к валунам. Он увидел, как она исчезла между камнями, и услышал всплеск. Чтобы протиснуться через этот проем, ему пришлось слегка повернуться боком; выйдя на маленький пляж, он увидел, что она уже по шею в темной воде. Он остановился, впитывая взглядом знакомое лицо над водой, колеблющийся белый силуэт под ним.

Холодная вода лизнула ступни. Маргарета смотрела на него с улыбкой. Он старался выглядеть скромно, не ожидал, что окажется таким обнаженным перед ней.

– Боитесь! – засмеялась она.

– Не боюсь. Холодно.

– Уже июнь!

– Ранний июнь. Очень ранний июнь, – сказал он.

– Тянете время. – Она одним движением отплыла от него – на спине, над водой мелькнула грудь. – Если не идете, надо, наверное, собираться обратно.

Подожди! – хотел он крикнуть ей. Не холодная вода останавливала его. Она отплыла еще дальше – всего несколько гребков, но было видно, что плавает она отлично. Вот и еще одна подробность, тайна той жизни, о которой она молчит.

Он нырнул. Ледяной холод обжег кожу, но он не поднимался на поверхность, наслаждаясь этим всеохватным ощущением и быстро передвигаясь вперед по-лягушачьи, пока хватало воздуха. Он вынырнул, отплевываясь. Солнечный свет рябил, проходя сквозь пространство, затененное ветками ольхи, в водовороте кружился древесный пушок. Она подплыла к нему. Он почувствовал ее пальцы на своем плече. Его ступни зарылись в гальку на речном дне; она держалась на воде.

– Тут слишком глубоко, я не достаю до дна, – сказала она, и он почувствовал, как ее ноги обвивают его спину.

От холодной воды кожа у нее натянулась и покрылась мурашками; его руки были так холодны, что казались чужими.

– Пошли, – сказала она, поцеловав его. – У вас уже все губы синие. На берегу тепло.

Они лежали на одеялах в высокой траве под укрытием ивы, загороженные колышущимися рядами горчичных побегов.

На суше их охватило внезапное смущение. Он не знал, что сказать, и ему пришло в голову, что он никогда не видел обнаженную женщину, кроме как в анатомическом театре, но решил, что этим открытием лучше не делиться. Подул ветер; он задрожал от холода, подумал, не попросить ли рубашку. Земля, против их ожиданий, была жесткая, армейское одеяло кусалось. Пролетело облачко сосновой пыльцы, и он расчихался. Рядом раздалось шуршание, он насторожился, но это был всего лишь воробей. Невидимая мошка украсила их шеи вампирскими розовыми волдырями.

Сначала это их беспокоило, потом не очень.

Они обнаружили, что откатились далеко от одеяла, и, смеясь, подползли обратно. Она завернулась во второе одеяло и вытащила припасенный хлеб. Ломоть крошился, она ножом размазала по хлебу собранную смородину, откусила, еще раз откусила, передала ему. Ее руки, несмотря на купание, по-прежнему пахли почвой и грибами. Ни один из них ничего не сказал.

Единственные вопросы, которые теперь приходили ему на ум, казались слишком масштабными, чтобы их задавать. Давно ли она так чувствует. Представляла ли она, что это случится. Что дальше.

Он подумал о дорогах, уходящих от госпиталя, что навело его на мысль о далеких госпиталях, что навело его на мысль о Хорвате. За летним лесом ему привиделись снега, эвакуационный фургон, исчезающий вдали на зимней дороге. Я не заслуживаю этого счастья, подумал он.

И вздрогнул. Она прикоснулась к его спине. Зима исчезла, холмы вокруг вспыхнули яркой зеленью. Они поцеловались и вновь отодвинулись друг от друга. На ее губах оставался вкус смородины, на подбородке – мука от хлеба.

На его плече расцветал синяк там, где она его укусила. Это что, фирменное клеймо сестер Святой Екатерины? – чуть не спросил он, снова хмелея. Но напоминать ей о нарушенных обетах ему совершенно не хотелось. Вместо этого он вытянулся рядом с ней и осторожно провел пальцами по ее икре, запачканной лесной грязью. Остановился у колена, снова смутившись. По одеялу, чуть ниже двойной арки ее колен, прыгал кузнечик. Люциуш ждал и следил. Сорвал стебелек травы и провел им по ее лодыжке. Она шлепнула его по руке. Он почувствовал в себе смелость, озорство и снова пощекотал ее.

– Вошь, – прошептал он.

– Люциуш!

– О боже! Вошь!

Она зачерпнула пальцами комок земли и бросила в него.

В следующее мгновение она перебирала его волосы.

– Простите! Бедный! Господи, глаза!

Она облизала палец и стерла грязь с его века, нежно отряхнула ресницы, поцеловала его.

– Ну вот. Все чисто.

И все-таки он не должен так шутить.

Он снова лег и посмотрел вверх, туда, где на фоне неба обрисовывался силуэт ее шеи и плеч.

Не только эта сцена, но и произошедшая с ней перемена казалась невозможной. Месяц назад Люциуш ни разу не видел ее ушей; извинился бы, столкнувшись в узких проходах между ранеными. Но его первые впечатления, связанные со странной природой происходящего – неожиданность ее поцелуя, вид ее сложенного подрясника под ивой, удивительное ощущение ее холодных, мокрых рук и ног, – все это медленно отступало, оставляя какое-то знакомое чувство. В смелости, граничащей с неосмотрительностью, в страстном желании, даже в порывистости ее движений, обнажавшей ту же природную уверенность, которую он видел в ней на прогулках и за операционным столом, было то же самое ощущение: этот мир необходимо схватить и удержать.