Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 19)
Жмудовский открыл свой маленький альбомчик. На отдельной странице был закреплен небесно-голубой прямоугольник с изображением крошечного оленя. Люциуш поднял альбомчик повыше и рассмотрел при свете маленькую фигурку на фоне заснеженного леса.
– Вот такие дела, – сказал Второй Новак, поглаживая усы и вставая. – Война.
6
Зимой стало ясно, что наступление с целью освободить Галицию от русских застопорилось. В Перемышле австрийский военачальник расстрелял своих лошадей, истратил все артиллерийские заряды и вывел из строя все ружья, прежде чем сдаться в плен. К концу марта, когда снег еще лежал толстым ковром, бои подступили к Лемновицам на расстояние нескольких километров, медленно поднимаясь по долине, как потоп.
Рокот артиллерии был слышен весь день. Время от времени снаряды взрывались так близко, что с церковных балок осыпалась пыль. В деревне на несколько недель обосновался полевой лагерь, и Люциуш оказался в компании еще двоих врачей, а к Маргарете в ризнице подселились три суровые венгерские сестры.
Врачей звали Берман и Брош – оба австрийцы, оба на десять лет старше его. Брош был миниатюрный и тонкий, его маленькие руки создавали впечатление деликатной хрупкости; Берман был тучен и вечно смеялся, на его щеке расплывалось огромное темно-красное родимое пятно.
Люциуш поначалу считал, что их удивит скудость запасов, отсутствие рентгеновского аппарата или оборудования для бактериологической работы, одна-единственная медсестра. Но в прошлом госпитале, сказали они, было еще хуже, никакого боевого духа, так что командир соседнего гарнизона был вынужден применять к тем, кого подозревали в симуляции, наказание под названием
– Зимой?
– Зимой.
Люциуш представил себе лед, пронизывающий ветер.
– Но я слышал, что
В ответ австрийцы только рассмеялись. А когда они спросили, где и как он учился, их, кажется, удивило, что он завербовался еще студентом. Потом Берман сказал:
– Ну по крайней мере, хоть не ветеринар, как было у нас в прошлый раз.
До войны Берман специализировался по нервным и душевным болезням, а Брош руководил туберкулезным санаторием. В некотором смысле они были так же неопытны, как и он.
А оперировать-то он как научился?
– Здесь был еще один доктор, который меня учил, Сокефалви, венгр; потом он уехал.
Это в некотором смысле была правда. Он понимал – даже если бы Маргарета не сверкнула глазами, предупреждая его, – что про нее ничего говорить не следует.
На разговоры, впрочем, времени почти не оставалось. Солдаты, подтаскивавшие раненых на санях, подводах или прямо на стульях, к которым те были привязаны, поднимались из долины почти ежечасно. Скоро карантинная комната превратилась в отдельную палату, потом эта участь постигла и баню, потом госпиталь стал расползаться по соседним деревенским домам. Люциуш видел, что Маргарета тщетно пытается навести какой-то порядок, умоляет врачей и сестер внимательно проверять больных на предмет вшей. Они ее не слушали, даже когда Люциуш присоединялся к этим просьбам. Да и что им оставалось? Раненых было слишком много. Даже одеял на всех не хватало.
Иногда к его обходам присоединялся Жедзян или Жмудовский, но обычно – только Маргарета. Заходя в низкие темные деревенские избы, чтобы осмотреть размещенных там солдат, она обращалась к женщинам на ломаном русинском. Люциуш раньше не бывал в этих домах. Там было тесно от грубо сколоченных столов и клеток для кроликов и кур, давно уже пустых. Над кроватями висели деревянные люльки, из блюдец со свечным жиром торчали горящие фитильки. На стенах – праздничные вязаные ленты, венки с колокольчиками. В отличие от церкви, где не смолкал шум, в избах стояла таинственная предсмертная тишина; свет почти не доходил до бледных солдатских лиц, деревенские женщины медленно ходили туда-сюда в своих темных накидках, их дети без движения сидели возле лежанок. Маргарета всегда припасала для них горбушку или морковку. Люциуш иногда развлекал их театром теней – он научился этому от отца – или давал им послушать звук собственных сердец. От прикосновения холодного раструба стетоскопа круглые глаза детей еще сильнее округлялись, вряд ли они понимали, что слышат, но изумлялись от этого не меньше. Он объяснял себе, что поступает так по доброте, чтобы наладить отношения, хотя на самом деле ему просто хотелось прикоснуться к коже, не тронутой гангреной и лихорадкой, к телам, не изуродованным ранами.
Еще он знал, что Маргарета в эти мгновения наблюдает за ним, время от времени перекидываясь с женщинами непонятными ему фразами.
А потом, однажды утром, он проснулся от звенящей тишины.
Кончался апрель. Артиллерия била по ним уже две недели, соревнуясь с воем весеннего ветра.
Сев на кровати, в шинели, по-прежнему под одеялом, в сапогах, он ждал, что грохот обстрела возобновится. Маленькое окошко, покрытое инеем уже много недель, светило серебром. Он встал.
Двор сверкал под лучами солнца. Он обогнул тень церкви и на мгновение остановился, подставляя веки теплому сиянию. Издалека послышался крик – к нему приближался лыжник. Он был одет в плащ серо-порохового цвета, глаза были закрыты авиаторскими очками. На голубой фуражке сверкали снежинки. Он раскраснелся и запыхался. Бои у Быстрицы прекратились, сказал он Люциушу. Ночью русские снялись и отступили.
На следующий день прибыли вестовые из Надворной, городка в долине. Они подтвердили эти сведения. Австрийская Третья армия будет прорываться на север. Расквартированным в деревне солдатам дали час на сборы. Вскоре они стояли шеренгой перед церковью с собранными вещмешками; изо рта у них шел пар. Полевую кухню, станцию связи и артиллерийское оборудование погрузили на подводы, в которые были впряжены крохотные польские коники.
По свистку все пришло в движение.
Берман и Брош получили приказ явиться в полевой госпиталь, только что учрежденный в Надворной. Эта новость пришла, когда Люциуш был с Маргаретой; он боялся, что его тоже вызовут. Курьер долго и монотонно зачитывал приказы, но его имя так и не прозвучало.
Когда он замолчал, Люциуш осознал, что слушал его не переводя дыхание. Он чувствовал, что Маргарета стоит вплотную к нему, и ему хотелось повернуться, увидеть ее лицо – теперь, когда она уже знает, что он остается.
Апрель кончился, начался май.
Солнце грело сильнее. Снег стал таять. Неф был пронизан лучами, похожими на струны арфы.
Долину наполняли прерывистые шорохи, тихое гудение изменчивой поземки, журчание ручьев. Подо льдом перекатывалась речка. С сосулек на скатах крыш срывались капли, и в снегу образовались глубокие дыры. Снег таял, камни сверкали, тяжелые ветви избавлялись от груза и дрожали на воздухе. Появилась всякая живность – беспечные косули, кабаны, свиристели, словно выпорхнувшие из тающих сугробов.
Во дворе на кончиках буковых ветвей, влажных от тающего снега, набухли лимонно-зеленые почки. Перед Люциушем медленно открывался до сих пор не знакомый мир – кладбище, плетни, выброшенное колесо от телеги. Обвалившиеся заборы вокруг деревенских домишек. Подгнившие стога. Свиные корыта – впрочем, без свиней. Дорожка из гравия во дворе. Крошечные деревянные скульптуры Христа и Девы Марии, стертые почти до неразличимости, если бы мастер так не расстарался, вырезая Ее бюст и Его мужицкую бороду.
Каменные вазы. Поленница из серых дров. Потом – цвет. Синие небеса. Зеленый лист. Желтый всплеск золотарника. Покачивающийся рубиновый гребень взявшегося откуда-то петуха. Крошечное пятно розовых и лиловых цветов на ближайшем голом склоне.
Новых пациентов было мало. Сражения отступили, неприступные перевалы оттаяли, пути эвакуации тоже сместились ниже в долину. Сначала все испытали некоторое облегчение. В начале мая Люциуш впервые проспал всю ночь не просыпаясь. Теперь он брился, мылся, сочинял письма родным. Маргарета тоже, видимо, радовалась передышке. У нее исчезли круги под глазами. В ее походке появилась утраченная – о чем он не догадывался раньше – легкость.
Как-то днем он столкнулся с ней, когда она выходила из умывальной; щеки ее были розовые и влажные. Она была одета, апостольник аккуратно повязан, но все же как будто смутилась от этой встречи, словно он застал ее за купанием. Но он понял. Он тоже не торопился выходить из умывальной, где кожа отзывалась на плеск той же горячей воды, на прикосновение того же тесаного камня.
Вскоре солдаты, ожидающие эвакуации, начали осваивать двор, курить, пить горилку, выстругивать из деревяшек кукол в подарок своим детям и играть в бочче[2] камнями, найденными во дворе. Да – хорошо, что про них ненадолго забыли. Но недели тянулись, и запасы, оставленные ушедшими войсками, подходили к концу, и им постепенно стало ясно, что доставка провианта про них забыла тоже.
Первыми исчезли соленья. Потом рис, куски жилистого мяса, картошка. Потом лук, чечевица, морковь, консервы с кулинарным жиром. Мешки с мукой: три, два, один.
Стало голодно.
Повара разбавляли суп, резали хлеб все тоньше. Репу тоже доели.
Нехватка. Люциуш знал это слово – старые земледельцы так называли весеннюю пору, когда прошлогодние запасы иссякают, а сеять еще слишком рано.