Дэниел Краус – Живые мертвецы. Рассвет (страница 2)
Это было за три дня до самого жуткого праздника, за три недели до Дня благодарения, за два месяца до Рождества. Миллионы конфет вместо подарков детям ушли в стратегический запас: некоторые слишком боялись покидать дома. Те, кто заранее купил индейку на День благодарения, оставили ее себе, вместо того чтобы пригласить близких и поделиться. Тысячи авиабилетов, купленных к Рождеству, чтобы навестить родных, тлели в почтовых ящиках.
Терри Макалистер и Элизабет О’Тул не выключали свои компьютеры, как это сделал Джон Кэмпбелл; гул греющихся машин напоминал им дыхание – пусть и натужное, как у тяжелобольных в хосписе. Собираясь к Терри в Джорджтаун, Элизабет предложила Этте Гофман поехать с ними. Терри сказал, чтобы она не беспокоилась, но Элизабет не хотела оставлять женщину одну.
Однако Терри был прав: Гофман уставилась на Элизабет О’Тул так, словно та вдруг заговорила по-вьетнамски. Ее слова вызвали у Поэтессы не больше эмоций, чем кусочек торта на корпоративной вечеринке по случаю дня рождения.
Уходя, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул слышали глухой, равномерный треск клавиатуры Этты Гофман. Она работала в своей обычной манере: упорно и без тени эмоций. Без тени… жизни. Элизабет вспомнила отчеты о нападениях таких же упертых и неживых и решила, что Гофман, так похожая на Них – уже тогда Их предпочитали называть именно так, – возможно, та самая, кто все поймет, обработает и ответит на Их угрозу.
На седьмой день, находясь в квартире Терри Макалистера, Элизабет О’Тул взяла телефон, который еле ловил сигнал, и стала писать своему кузену, священнику из Индианаполиса, решив исповедаться хотя бы так. Она сказала, что они с любовником (не с мужем) хотят попробовать уехать из Вашингтона. Поскольку и времени, и зарядки было мало, текст изобиловал орфографическими ошибками. Элизабет О’Тул не видела, когда отключился телефон, поэтому никогда не узнает, дошла ли исповедь или стала еще одним гласом вопиющего в пустыне. Когда они с Терри вышли из залитого кровью подъезда на улицу, опаленную выстрелами, не имея никакого плана, кроме как «довериться интуиции и направиться на север», Элизабет О’Тул везде видела свое последнее послание, буквы, похожие на птиц-стервятников, пронзающих ноябрьское небо.
2. Чужая душа – потемки
Луис Акоцелла выискивал в своем супе по-галийски белую фасоль, когда фасадное окно Испанского дворца «Фаби» разлетелось вдребезги. Луис трудился в Сан-Диего помощником судмедэксперта и знал все о ранах и порезах, которые оставляет стекло. О том, как осколки лобового стекла врезаются в щеки и оставляют рваные раны, пропахивая путь сквозь мясо. О лебединой красоте порезов на запястьях, которые самоубийцы наносили себе осколками разбитого зеркала. И наконец, о том, как фасадное окно «Фаби» вот-вот превратится в рой мелких осколков, на миг отразив дешевый хрусталь люстр, и полетит к нему, словно стеклянные шершни.
Принимай Луис пищу в другом месте или закажи другое блюдо – и сейчас он бы был отчасти не в этом мире. Скроллил бы социальные сети. Но в этот раз он убрал телефон: слишком уж легко было испачкаться супом по-галийски.
Поначалу отсутствие телефона вызвало некоторую тревогу – взгляд то и дело дергался туда, где должен был лежать гаджет, а пальцы сгибались в жесте, словно скроллят ленту. Но уже через пять минут Луис успокоился и обнаружил, что в отсутствии гаджета что-то есть. А когда затихла музыка, которую почему-то забыли поставить заново, он услышал звуки жизни вокруг: шарканье ног, вздохи, смех и даже дыхание людей.
Если Луис ел в одиночестве, он садился рядом с кухней, поскольку предпочитал скроллить, лайкать, комментировать и размещать посты под успокаивающие звуки готовки. А уж когда он начинал говорить по-испански, персонал словно подменяли. Официантка расслаблялась, а повара на кухне смотрели так, что Луис думал: «Вот здесь мне точно хорошо приготовят». Это согревало его не меньше, чем миска супа по-галийски. Язык – вот что объединяло людей. В такие моменты Луис задавался вопросом, не вреден ли телефон как таковой.
Так что Луис был достаточно далеко от окна и не мог пострадать от осколков. Но все равно закрыл лицо руками и вскочил со стула. Чутье его не подвело: раздался оглушительный треск, разлетелось вдребезги стекло, и прогремел выстрел.
На календаре был четверг, на часах – 17:54; для постоянных посетителей «Фаби» было еще рано, а немногих присутствующих защитили высокие спинки. Луис со своим опытом работы помощника судмедэксперта сразу это понял – как и то, что за выстрелом почти всегда следует еще несколько.
Он на корточках забрался под стол и обратился в слух. Взгляд его упал на пакетики с сахаром, которые подпирали самую шаткую ножку. Почти сразу действительно раздались выстрелы, а за ними – мужской крик. После небольшой заминки полиция открыла ответный огонь, и их выстрелы, звук которых напоминал щелканье лопающейся пузырчатой пленки, слились – их уже невозможно было сосчитать. Следом раздался смачный металлический хруст, словно одна машина врезалась в другую и протаранила ее. И наступила тишина.
Какое-то время – он точно не знал, сколько прошло – Луис так и сидел под столом. Ощущение опасности меняло восприятие времени: секунды впивались в кожу маленькими ножами, оставляя невидимые порезы.
Наконец он встал и бросился к двери. Стекло хрустело под каблуками. Луис вынырнул в фиолетовое марево прохладных калифорнийских сумерек, где все слышалось уже совсем иначе, отпер машину и достал аптечку. Ведь мужчина, который кричал, мог быть все еще жив. Луис побежал вдоль ряда припаркованных машин, и на Мишн-Бэй-драйв увидел типичную картину после перестрелки: остатки сгоревшей резины на асфальте, выхлопные газы, светящиеся красным и синим, как мигалки полицейских, и внезапный затор перед светофором. Люди в пробке вели себя так, словно ничего не произошло.
Возможно, дело было в том, что Луис отвлекся от телефона, но далее он обратил внимание на кое-что еще. Пешеходам было плевать. Всего несколько минут назад тут стреляли, протаранили минимум одну машину, а люди снова уткнулись в гаджеты и теперь поглощали информацию, которую могли фильтровать с помощью больших пальцев. Кто-то фотографировал скопление полицейских машин, кто-то делал селфи, и все это мгновенно выкладывалось в соцсети. Так совсем недавно делал и сам Луис – хроника его жизни в квадратиках с текстом.
Добежав до места, Луис увидел машину преступника – старый грузовичок с мексиканскими номерами, переднее крыло которого было вжато в борт универсала. Пассажирская дверь грузовика была распахнута, а на краешке сиденья примостился мужчина. Луис узнал мертвеца с первого взгляда. Тот прижимал приклад ржавого «Узи» к груди, запекшаяся кровь отливала черным, но мертвец вцепился в магазин, словно не желая отступить и после смерти.
Пешеходы вцепились в гаджеты, стрелок – в свой «Узи». Луис поразился неожиданному сходству, которое обрели вдруг гаджеты и оружие.
В кабине кто-то шевелился, но грузовик был заблокирован черно-белыми машинами, а стоящие за ними копы держали двери под прицелом. Отбросив мысли о стычке, Луис перевел взгляд на одну, потом на другую сторону улицы. Он искал кого-то, кто не залип в очередной гаджет. Сирены скорой помощи завыли громче, и Луис наконец нашел, что искал. Он забежал в тень эстакады, где среди топкой грязи и кучи пакетов и разбитых бутылок корчился мужчина лет шестидесяти.
Одежда его промокла, от него пахло кислятиной, и Луис подумал, что это бомж. Хотя явно на улице недолго: прямая осанка и широкие плечи нехарактерны для бездомных. Выпавших зубов не было: челюсть была ровной, и губы не норовили пропасть между деснами. Волосы по-прежнему были аккуратно расчесаны. Но больше всего говорила о владельце одежда: потрепанный, но явно сшитый на заказ костюм, кожаные ботинки и парадная рубашка с единственной уцелевшей запонкой. «Когда-то он был богат, – подумал Луис. – Когда-то у него было все, что могла предложить Америка».
Спокойной методичной работой, как в офисе, здесь и не пахло. Луис отложил аптечку, взял мужчину за запястья и стал рассматривать тело. Он заметил четыре пулевых отверстия, все в правой половине: одно на бедре, другое на животе, третье на плече, а четвертое на шее. Отодвинул ворот рубашки и провел пальцами по скользкой от крови коже, чтобы проверить пульс. И по одной только температуре тела понял, что опоздал. Взглянул на часы: 18:07. Судя по температуре тела, смерть, скорее всего, наступила в течение последних двух минут. Заполняй Луис сейчас стандартные документы, он указал бы 18:05 как примерное время смерти.
Черт, он слишком промедлил, скрываясь там, под столом.
Рядом уже стоял детектив. Он бесцеремонным тоном представился как детектив Уокер. У него были прямые светло-русые волосы, как у сказочных принцев, и ему, похоже, так же не терпелось убраться отсюда, как и прочим зевакам. Он рявкнул подчиненному, чтобы тот натянул оградительную ленту, а затем, узнав имя и квалификацию Луиса, вырвал листок из блокнота и попытался всучить ему.