Дэниел Депп – Вавилонские ночи (страница 4)

— Они просто не могут их постелить как следует, — заявила госпожа Бояджан. — Эти люди даже на стол накрыть не умеют. Вы не ушиблись?

— Все отлично, спасибо.

— Не могу не сделать комплимент чудесному аромату ваших духов. Можно полюбопытствовать, чем вы пользуетесь?

— Это «Танатос», — ответила Анна.

— «Танатос»? — переспросила госпожа Бояджан. — Какое странное название. Но запах потрясающий.

— Да, — сказала Анна. — Убийственный.

— Ах, как это мило, — заметила госпожа Бояджан.

Еще некоторое время Анна потратила на обязательный приторный обмен любезностями — в конце концов, она ведь облегчала кошельки матрон ради благого дела, — но на уме у нее было только одно: поскорее выбраться из зала, выйти на улицу, оказаться в машине, а потом и дома. Она торчала там, отвечая на одни и те же дурацкие вопросы, которые ей задавали годами, кивая, будто происходящее ее хоть сколько-нибудь волнует, и демонстрируя дорогостоящие достижения стоматологии, в которые она вложила немало денег. Наконец наступило затишье, она пожала руку этой стерве госпоже Бояджан и направилась к дверям. Чандлер, ее водитель, ждал напротив выхода. Она надела солнечные очки, забросила на плечо конец шарфа фирмы «Эрме» и рванула напрямик к машине. Кто-то остановил ее на полдороге, твою ж мать, — это была одна из тех богатеньких дамочек, пришлось отвечать на очередной дурацкий вопрос. Тут кто-то неуклюже налетел на Анну, и она поспешила скрыться, чтобы избавиться от разговоров. Одарив публику последней улыбкой, она запрыгнула в черный «Навигатор» и захлопнула дверцу. Наконец в безопасности.

— Куда теперь? — осведомился Чандлер. Это был крупный и симпатичный чернокожий мужчина, этакий Ромео, обрюхативший ее молоденькую горничную с Пиренейского полуострова. Анна должна была уволить одного из них, но Чандлер ей нравился, поэтому, чтобы оставить его, ей пришлось выплатить португалочке выходное пособие в размере полугодового жалованья. Анна завидовала горничной и иногда, подвыпив, думала, а не взобраться ли ей самой на пик Чандлера. Ей доводилось совершать и куда менее достойные поступки. Но тогда ей все-таки пришлось бы его уволить.

— Думаю, домой, — ответила Анна. — Пам там?

— Хотите, чтобы я позвонил и проверил?

— Нет, к черту. Просто отвези меня домой.

Анна откинулась на спинку сиденья, сделала глубокий и расслабляющий, согласно йоге, вдох — так учил ее инструктор по аюрведе, гей из Бруклина. Она сняла солнечные очки и стянула с шеи шарф. Шелк скользил меж пальцев, но потом они за что-то зацепились. Анна пригляделась. Почти половина шарфа была аккуратно рассечена надвое. Вот досада, ей так нравился этот шарф. Она попыталась вспомнить, где могла его порвать. Он все время был при ней. Потом она припомнила столкновение на тротуаре и подумала, что, как это ни глупо, но такая прореха, точнее разрез, мог образоваться только тогда. Анна велела Чандлеру притормозить, срочно притормозить, что он и сделал, а потом наблюдал, как она извергает из себя салат и омара «Термидор» на обочину перед клубом «Дом блюза».

ГЛАВА 4

Кладбище находилось на пустынной оконечности Палм-Спрингс, наглое пятно зелени посреди песков. Могильные плиты и памятники казались вкопанными в поле для гольфа. Стояла жара, гранит раскалился и переливался в солнечных лучах, как будто вяло тлеющим «незабвенным усопшим» вдруг все надоело и они решили сделать перерыв. Кладбище выглядело абсурдно и безвкусно, но ведь и весь Голливуд был абсурдным и безвкусным, а это то самое место, где обитатели Голливуда предпочитали хоронить своих мертвецов.

Дэвид Шпандау стоял в хвосте толпы. Люди толкали друг друга локтями, норовя пробраться вперед, пока наконец священник, испугавшись, что такими темпами у трупа скоро появится компания, не отогнал их обратно. Чуть в стороне от центра внимания возникла недолгая суматоха, после чего священник возобновил надгробную речь. Он был из Огайо, родины покойника, и чувствовал себя самозванцем в этом Богом забытом месте. Он зверски потел под направленными на него телекамерами и думал лишь о том, что выглядит деревенщиной, случайно приглашенной в популярную утреннюю телепередачу. Но семья покойного неплохо заплатила за то, чтобы он приехал, разместила его в симпатичном отеле с отличным обслуживанием, и, будучи человеком честным, он намеревался отработать вознаграждение сполна.

— Говорят, что Роберт Леонард Дай был одним из лучших актеров своего поколения, и мало кто рискнет с этим поспорить. Уж точно не миллионы искренне любивших его поклонников и, разумеется, не его друзья и коллеги, знавшие его как доброго и щедрого друга…

Мать Бобби Дая стояла у могилы сына и плакала. Это были искренние слезы, какие на этом кладбище увидишь не так уж и часто. Ее старший сын Гарри, единственный брат Бобби, стоял рядом и поддерживал мать. Гарри не плакал, хотя тут следует иметь в виду, что он только что унаследовал несколько миллионов долларов и дом в Малибу. За ними переступали с ноги на ногу Энни Майклз, она много лет работала агентом Бобби, и большая шишка — Фрэнк Хурадо, продюсер нескольких фильмов, где снимался Бобби. С ними была девушка Бобби, Мила (только имя, без фамилии, как Шер), русская старлетка, мелькнувшая в фильме «Галактические захватчики 3». Она, как наездник на скакуне, заметивший в высоком ограждении просвет, попыталась пробиться вперед, но брат Бобби подал тайный знак, и впереди стоящие сомкнули ряды. Бедная Мила, она подала иск, рассчитывая отсудить поместье, и никто-никто не питал к ней симпатий.

— …Прах к праху, персть к персти, — произнес священник, надеясь, что это прозвучало достаточно драматически и придется по вкусу репортерам.

Оркестр заиграл «Лестницу в небо» группы «Лед Зеппелин», кто-то нажал на кнопку, и гроб опустился в землю. «Прощай, Бобби, бедный ты сукин сын», — подумал Шпандау. Он последовал за цепочкой проходящих мимо могилы, взял горсть земли и бросил ее на крышку гроба. Он заметил, что Фрэнк Хурадо прожег его взглядом. А Энни в его сторону даже не посмотрела. Едва он двинулся к парковке, как низкорослый рыжий человечек ухватил его за рукав.

— Привет, Джинджер, — сказал Шпандау. Глаза Джинджера покраснели от слез. Во время похорон он стоял почти так же далеко от могилы, как и Шпандау, — он ведь был всего лишь личным ассистентом Бобби и, значит, со смертью звезды утратил всякий вес.

— Бобби был бы вне себя от происходящего, — заметил Джинджер. — Он бы выбрал «Траурный марш Зигфрида»[9]. Как всегда, со вкусом. «Лед Зеппелин» вставили в последний момент. Господи, да он и не любил «Лед Зеппелин» вовсе. Это все Мила, сучка чертова. Он, наверное, сейчас на небесах ругается как пьяный матрос. Вы-то хоть на меня зла не держите? Этого бы я уже не перенес.

— А с какой стати я должен на вас обижаться?

— Ну, из-за той истории. Вы столько для него сделали, а он потом отказался даже говорить с вами…

— Вы тут ни при чем.

— Они ведь и меня уволили, — признался Джинджер. — Как только он получил «Оскара» за роль в «Пожаре». Мила заявилась и установила в доме свои порядки, избавилась от всех, кто хоть что-то значил для Бобби. Я прошел с ним через все тяготы, а потом он пригласил Энни, и та попросила меня уйти. Сам он не мог. Знал, что это ошибка. Он боялся Милы, боялся, что она его бросит. И ведь она бросила его, эта сучка, разве не так? Они даже не хотели пускать меня на похороны. Но я пригрозил им скандалом. Плевать мне на эти ваши контракты о неразглашении, я пойду к газетчикам, вот что я им сказал. Пойду на канал «Си-эн-эн», мать его. И они позволили мне прийти. Хоть я и блефовал. Знай они меня получше, разбирайся они хоть в чем-нибудь, то поняли бы: я на такое не способен. Не предал бы я память Бобби, никогда бы не предал. — Он снова разрыдался. — Вы были ему другом, — наконец смог вымолвить Джинджер. — И Бобби это знал.

— Он выбрал довольно странный способ показать это.

— Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так боялся. Они помыкали им, совсем его заездили. И в конце концов прикончили, не так разве? А вы ему нравились. Это они его довели до ручки.

— Он ведь был взрослый человек, Джинджер. Никто его не неволил, не держал на мушке. К тому же меня просто наняли. Он вляпался в неприятности и платил мне, чтобы я его из них вытащил, вот и всё.

— Вы же сами знаете, что это неправда.

— Да ничего я не знаю, — отмахнулся Шпандау. — И хотел бы, но не знаю.

Джинджер обнял его, и Шпандау в ответ обхватил коротышку за плечи. Джинджер любил Бобби Дая, а у того было туго с подобным чувством. Это ведь не вещь, которую можно приобрести, а потом наслаждаться, не пафосное французское вино, не спортивный автомобиль и не очередная девица-модель, найденная в каталоге женского белья «Виктория Сикрет». Люди любили Бобби на свой страх и риск, а он старался избавиться от них при первой возможности. Оставались лишь циники, которые, по словам Оскара Уайльда, знали цену всему и не ценили ничего.

— Берегите себя, Джинджер, — сказал Шпандау.

— Заметано. Я в таких случаях всегда говорил: держи хвост пистолетом. — Джинджер хихикнул. — А он всегда смеялся над этой фразой, говорил, что в здешних местах она значит совсем другое[10]. — И он снова заплакал.