Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 56)
– Хешай-кво, а по-моему, так.
– Нет!
Хешай встал. Лицо его было непроницаемо. Он подошел к огню и стал греть руки. Дрова потрескивали и шипели. Маати отложил нетронутый хлеб и повернулся к учителю:
– Амат Кяан не единственная…
– Значит, и все остальные не правы. Задумайся на мгновение, Маати. Просто подумай. Если бы за этой мерзостью впрямь стоял гальтский Совет, что было бы дальше? Если бы хай узнал это наверняка? Он бы их покарал. А как по-твоему?
– Использовал бы против них вас с Бессемянным, – ответил Маати.
– Верно. И что, кому-нибудь стало бы лучше?
Маати принял позу недоумения, но Хешай не обернулся и не увидел ее. Через миг Маати уронил руки. Пламя в очаге плясало и подмигивало, отчего силуэт Хешая почти сливался с ним. Маати подошел к поэту.
– Это правда, – сказал он.
– Правда или нет, значения не имеет, – отозвался Хешай-кво. – Иные кары хуже преступлений. Что было, то прошло. И если цепляться за прошлое, ничего не создашь.
– Вы сами в это не верите, – сказал Маати жестче, чем ожидал.
Хешай обернулся. Его глаза были сухи и спокойны.
– Ребенка уже не вернешь, – сказал он. – Так чего ради метаться?
– Есть еще справедливость, – ответил Маати.
Хешай рассмеялся неприятным, резким смехом. Он встал и пошел на ученика, а тот невольно попятился.
– Справедливость? Так ты этого хочешь? Было бы о чем беспокоиться! Для нас с тобой главное – чтобы за будущий год никто из наших божков не затопил и не спалил город, а может, и весь свет. Вот что важно! Беречь Сарайкет. Играть в дворцовые игры, чтобы хаи не решили отобрать друг у друга женщин и игрушки силой. И ты лезешь сюда со своей справедливостью? Я всю жизнь положил ради мира, которому до меня нет дела даже за деньги. Тебя, меня – нас обоих отняли от семей. Того мальчишку из Удуна, которого мы видели при дворе, зарезал собственный брат, и все аплодировали. Я и его убийцу наказать должен?
– Вы должны поступить правильно, – ответил Маати.
Хешай-кво отмахнулся:
– То, чем мы занимаемся, превыше всех «правильно» и «неправильно»! И если дай-кво тебе этого не разъяснил, считай это моим лучшим уроком.
– Я не согласен. Если не бороться за справедливость…
Хешай-кво помрачнел. Затем он принял позу вопрошания божественной мудрости с оттенком иронии. Маати сглотнул, но от своих слов не отказался.
– Любишь справедливость? – спросил Хешай. – Так знай: она черствее камня. Можешь любить ее сколько угодно – взаимности все равно не дождешься.
– Вряд ли это…
– Только не говори мне, что никогда не грешил! – резко оборвал его Хешай. – Никогда не таскал еду с кухни, не лгал учителю. Не спал с женщиной, которая принадлежит другому.
Маати почувствовал, как что-то внутри его надломилось, как кость, хоть и без боли. В ушах загудело, словно туда влетел пчелиный рой. Он взялся за угол стола и приподнял. Еда, вино, книги, свитки – все съехало на пол. Маати схватился за стул и швырнул его в сторону, а пиалой с бордовой лужицей на дне запустил о стену. Пиала разбилась вдребезги с отрадно громким звоном. Поэт смотрел на него разинув рот, точно у Маати вдруг выросли крылья.
Миг – и ярость ушла так же внезапно, как появилась, а Маати упал на колени, словно кукла с обрезанными нитями. Его трясло от неуемных, как рвота, рыданий. Он почти не заметил, как поэт подошел к нему, склонился и обнял. Маати держался за его широкие плечи и плакал в бурые складки его одеяния, пока тот укачивал его и шептал: прости, прости, прости…
Казалось, это будет тянуться вечно, подобно тому как река боли может течь сквозь него и никогда не иссякнуть. Однако вышло иначе: спустя некоторое время усталость его успокоила. Маати сел рядом с наставником у перевернутого стола. Огонь успел прогореть – угли, сияющие золотым и алым, еще держали форму поленьев.
– Что ж… – произнес наконец Маати, и его голос звучал глухо. – Я выставил себя ослом, да?
Хешай-кво хмыкнул, узнав собственные слова. Маати неожиданно для себя улыбнулся.
– Для первого раза неплохо, – ответил Хешай-кво. – Со временем научишься. Я ведь не хотел этого говорить. Приплетать сюда Лиат-кя. Просто это дело… с ниппуанкой… Если бы я как следует постарался в тот раз, самый первый, когда задумывал Бессемянного, этого бы не произошло. Я не хочу ничего усугублять. Хочу, чтобы все закончилось.
– Я знаю, – сказал Маати.
Некоторое время они сидели молча. Угли в очаге посерели и рассыпались пеплом.
– Говорят, не забываются лишь первая любовь и первая любовница. А если это одна женщина, то и подавно…
– Одна, – проронил Маати.
– И со мной было так же, – сказал Хешай. – Ее звали Ариат Миу. Прекрасней голоса, чем у нее, я в жизни не слышал. Что с ней стало, не знаю.
Маати наклонился к Хешаю и обнял его за плечи. Какое-то время они так и сидели, как два собутыльника. Хешай кивнул, словно в ответ, потом глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы.
– Надо бы здесь прибраться, пока слуги не увидели. Подбрось дров, ладно? А я зажгу свечи. Темнеть стало раненько…
– Сейчас, Хешай-кво, – ответил Маати.
– Послушай, ты ведь знаешь, что я никому не расскажу, правда?
Маати принял утвердительную позу. В тусклом свете было не разобрать, заметил ли ее поэт, поэтому юноша опустил руки и сказал в темноту:
– Спасибо.
Они неспешно брели по улице – быстрее раны Лиат не позволяли. Один наемник открывал шествие, второй – замыкал, а Ота двигался рядом. Поначалу, у хайских дворцов, он обнял ее за талию, чтобы поддержать, однако ее рука, плечо и ребра слишком болели. Как ни странно, Ота даже обрадовался: теперь он мог пристальнее следить за проулками и подворотнями, крышами, тележками торговцев и печами огнедержцев.
В воздухе пахло дымом от сотен очагов. Густая, стылая мгла, слишком плотная для тумана и невесомая для дождя, покрыла влагой камни мостовой и стены домов. Под толстой безразмерной накидкой Лиат могла сойти за кого угодно. Ота поймал себя на том, что разминает руки, словно готовясь к нападению. Однако все обошлось.
На краю Веселого квартала, у двери опустевшего дома Амат, девушка дала знак остановиться. Охранники нетерпеливо посмотрели на Оту, потом переглянулись, но послушались.
– Тебе нехорошо? – спросил Ота, наклонясь к глубокому капюшону Лиат. – Я могу принести воды…
– Нет, – ответила она. И добавила: – Тани, я не хочу туда.
– Куда? – спросил он, касаясь перебинтованной руки.
– К Амат Кяан. Я так сплоховала… Вряд ли ей захочется меня видеть. И вообще…
– Милая, – перебил Ота, – с ней ты будешь в безопасности. Пока мы не узнаем, что…
Лиат заглянула ему в лицо. Ее глаза выражали страх и нетерпение.
– Я же не сказала, что не пойду, – объяснила она. – Я сказала, что не хочу идти.
Ота нежно поцеловал ее в губы. Лиат приобняла его здоровой рукой.
– Не оставляй меня, – сказала она чуть слышно.
– Куда я денусь? – отшутился он, за нежным тоном пряча вопрос.
Лиат, такая маленькая и смелая, улыбнулась и кивнула. Весь остаток пути она держала его за руку.
В Веселом квартале не бывало по-настоящему тихих ночей. Фонари отбрасывали на стены домов пляшущие отсветы, из дверей заведений лилась музыка: флейты и барабаны, рожки и голоса. По дороге им дважды встречались дома с балконами, где замерзшие полуодетые проститутки зазывно висели на перилах, точно туши в мясницкой. Все состояние Сарайкета, богатейшего из городов юга, текло по этим улицам, захлестывая и увлекая с собой. Ота, против ожидаемого, не почувствовал в себе ни вожделения, ни неприязни.
Наконец они приблизились к дому утех, прошли обитые железом ворота в высокой каменной стене, миновали жалкий садик, что отделял основную часть от кухни, и очутились в общем зале на черной половине. Там царила суета. Рыжеволосая Митат помогала хозяйке раскладывать на столах свитки и документы. За ними, нетерпеливо покусывая ноготь, ходила Мадж. Когда охранники отправились вглубь дома, приветствуя товарищей, Ота заметил двух юношей – одного в одеждах Дома Янаани, другого со знаком таможенной службы гавани. Те выжидающе переминались с ноги на ногу. «Посланцы, – сказал себе Ота. – Значит, что-то произошло».
Припомнилось: «Амат ближе к правде, чем ей кажется. Времени осталось мало».
– Лиат-кя, – произнесла Амат, приветственно поднимая ладонь. – Подойди-ка. Я хочу тебя кое о чем спросить.
Лиат вышла вперед, Ота – за ней. Глаза Амат сияли торжеством. Она ласково обняла Лиат, и та в ответ обхватила ее здоровой рукой. Ота заметил, что девушка вот-вот расплачется.
– Прости, – сказала Амат. – Я думала, тебе ничто не угрожает. А сделать надо было так много, что… Я недооценила ситуацию. Нужно было тебя предупредить.
– Почтеннейшая наставница… – начала Лиат и не смогла договорить.
Улыбка Амат согревала, как летнее солнце.
– Мадж ты, конечно, помнишь. Это Митат, а вон тот громила у стены – Ториш Вайт, начальник моей стражи.
В этот миг Мадж заговорила, но не на своем наречии, а по-хайятски. Несмотря на сильный акцент, Ота разобрал слова: