Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 46)

Тогда кто же такой Итани Нойгу? Простой грузчик с нехитрыми запросами? Он вдруг понял, что пересек половину земель Хайема ради ответа на этот единственный вопрос, а в итоге только и сделал, что передал старику какие-то бумажки. Вспомнилось, как много значило это путешествие, когда он пускался в дорогу, не только для Хешая и Бессемянного, Мати и Сарайкета, а лично для него. А теперь он почти забыл, чего ждал, на что надеялся, помимо передачи письма.

Ему выделили крохотную комнатку, где едва помещались раскладушка и столик со свечой. Одеяла были теплыми и мягкими, матрац – чистым, без намека на блох или вшей. В комнате пахло кедровой древесиной, а не крысиной мочой или немытым телом. В общем, скромные размеры не умаляли ее достоинств.

Ота потушил свечу и уже почти уснул, когда дверь открылась и на пороге возник маленький, лысый как яйцо человечек с фонарем в руке. На круглом лице выделялись кустистые брови, черные с проседью. Ота спросонья уставился на него и тут же вскочил, точно по тревоге. Он принял позу приветствия и, как учили в школе, расплылся в приторной улыбке:

– Ваш приход – великая честь, высочайший дай-кво!

Тахи-кво подошел ближе, поднес фонарь к лицу Оты и светил до тех пор, пока у того от яркого огня не потемнело перед глазами. Впрочем, Ота не отвернулся.

– Это и впрямь ты.

– Да.

– Покажи руки, – велел старый учитель.

Ота послушно выставил ладони, и фонарь сдвинулся в сторону: Тахи-кво разглядывал мозоли. Он так низко наклонился, что Ота чувствовал пальцами его дыхание, видел, как бегают глаза.

– Значит, это правда, – произнес Тахи-кво. – Ты стал грузчиком.

Ота спрятал ладони. Слова эти он уже слышал, но тон уязвил его. Он считал, что мнение Тахи-кво давно для него ничего не значит. Ота спрятался, как за маску, за своей особенной, обезоруживающей улыбкой, а голосу придал спокойствие и легкую иронию:

– Я выбрал свой путь.

– Не лучший выбор.

– Зато мой собственный.

Старик – Тахи-кво, дай-кво, самый могущественный человек в мире – затряс головой от отвращения. Шелковые одежды зашелестели. Он склонил голову набок, словно гриф:

– Я посоветуюсь кое с кем по твоему вопросу. На составление ответа может уйти несколько дней.

Ота решил было, что услышит какую-нибудь колкость или свист розги, но Тахи-кво только стоял и смотрел на него. Наконец Ота принял позу согласия:

– Я подожду.

В глазах Тахи-кво сверкнуло что-то похожее на грусть или нетерпение, а потом он, не прощаясь, ушел. Дверь закрылась, Ота снова лег в постель. В ночи было тихо, если не считать медленно удаляющихся шагов, которые затихли куда раньше, чем Ота смог унять стук в груди.

Следующие дни жизни Амат Кяан оказались чуть ли не самыми тяжкими. Заведение и так переживало не лучшие времена, а ее приход лишь добавил беспорядка. Все обитатели Веселого дома, включая женщин, стражу, виноторговцев, игроков, взялись проверять новую хозяйку на прочность. Три раза возникали драки. Почти каждый день ей приходилось пресекать очередную вольность и всякий раз слышать обиженное «Ови Ниит это разрешал!». «Можно подумать, – ворчала она про себя, – он был безотказнейшим и щедрейшим из людей». Смерть сделала его добряком. Что ж, этого следовало ожидать.

Если бы этим все ограничилось, ее бы вряд ли мучила бессонница. Сложности усугубило появление Мадж. Никто, кроме Амат, не говорил на ниппуанском, а женщина еще толком не могла изъясняться по-хайятски. С тех пор как она переселилась сюда, Амат дергали по каждой ее нужде – независимо от времени суток или важности повода.

К счастью, Ториш Вайт оказался способен ко многому, помимо охраны. В частности, он согласился распустить в порту слух о том, что Амат Кяан ищет сведения о поставках гальтского жемчуга. Затевать тяжбу с гальтским Домом было все равно что начинать жизнь заново. Дом утех покроет расходы, если привести его в порядок, но даже безденежье – пустяк по сравнению с нехваткой времени, а Амат уже не девочка, чтобы всюду успевать.

На ранних этапах можно было положиться и на наемников. Правда, иногда ей припоминались сетования западных торговцев о том, каково иметь дело с продажными воинами. До тех пор пока она будет обеспечивать их деньгами и женщинами, они останутся при ней. Но если почувствуют себя незаменимыми, жди беды.

Ее просторный кабинет – бывший Ниитов – был весь завален документами, записями, планами. Утреннее солнце заглянуло в узкую щель поверх подогнанных ставен – их задвигали, чтобы можно было спать днем. Амат пила чай из чашки, пока Митат, ее ближайшая советчица по делам заведения, шагала взад-вперед, шелестя бумагами.

– Это уже слишком, – сказала Митат. – Никогда не подумала бы, что скажу это, но вы даете им чересчур много свободы. Выбирать, с кем из мужчин ложиться? Амат-тя, при всем уважении, вы хозяйка публичного дома. Когда приходит мужчина с деньгами, ваша задача – предоставить ему женщину. Или мальчика. Или трех девчонок и курицу – смотря что попросит. Если дать работникам право отказывать клиентам…

– Они будут получать меньше денег, – закончила Амат рассудительным тоном, хотя знала, что Митат права. – Кто хорошо трудится, хорошо получает. А при такой свободе и возможности заработать больше мы будем привлекать женщин, которые подыскивают приличное заведение.

Митат остановилась. Она ничего не сказала – ее напряженный взгляд говорил сам за себя. Амат закрыла глаза и откинулась в кресле.

– Не секите их без причины, – произнесла Митат. – Не позволяйте никому резать там, где останется шрам. Платите вовремя. Это все, что можно сейчас сделать. Через год-два, пожалуй, можно будет попробовать что-нибудь этакое, но сейчас это воспримут как проявление слабости.

– Да. Наверное, ты права. Спасибо, Митат-тя.

Когда она снова открыла глаза, Митат стояла перед ней в позе беспокойства. Амат отмахнулась.

– У вас усталый вид, бабушка.

– Пустяки.

Митат замялась, как будто хотела что-то добавить, и вернула ей документы. Не успела Амат спросить, что случилось, как на лестнице раздались шаги и в дверь вежливо постучали. В комнату вошел Ториш Вайт, вид у него был настороженный.

– Тут вас кое-кто спрашивает, – сказал он Амат.

– Кто?

– Марчат Вилсин.

У Амат свело нутро. Она глубоко вздохнула:

– С ним кто-нибудь есть?

– Нет. От него попахивает вином, но он безоружен.

– А где Мадж?

– Спит. Мы отвели ей вашу старую комнату.

– Поставьте охрану у двери. Никого не впускать, ее не выпускать. Марчату незачем знать, что мы ее здесь держим.

– Так вы его примете? – изумилась Митат.

– Я больше тридцати лет проработала под его началом, – ответила Амат, как будто это что-то проясняло. – Ториш-тя, мне понадобится дежурный за дверью. Чтобы по первому зову был здесь. Если все будет тихо, не мешать нам и не беспокоить. Договорим позже, Митат.

Оба удалились, закрыв за собой дверь. Амат встала, взяла трость и прошла к выходу на собственную веранду. Ночью шел дождь, в воздухе до сих пор стояла влага. «Вот почему, – сказала себе Амат, – так тяжело дышится». Дверь за спиной открылась и снова закрылась. Амат обернулась не сразу. По ту сторону веранды лежал Веселый квартал – улица за улицей. Флаги трепетали, нищие пели. Чудный город, даже этот квартал. Поэтому-то она и затеяла то, что затеяла. Ради него, ради Мадж и ребенка, которого та потеряла. Амат мысленно собралась с духом.

На пороге в темно-зеленом, почти черном халате стоял Марчат Вилсин. Его лицо посерело, глаза воспалились. Он выглядел испуганно и растерянно – ни дать ни взять мышь, окруженная кошками. У Амат сжалось сердце.

– Здравствуй, старый друг, – сказала она. – Кто бы подумал, что мы встретимся здесь?

– Зачем ты так, Амат?

Боль в его голосе почти сразила ее. Захотелось подойти к нему, утешить. Взять за руку и пообещать, что все будет хорошо, несмотря на то что все будет плохо. Задним числом она поняла, что если бы позволила ему объясниться тогда, признаться в любви, то могла и не найти в себе сил уйти из Дома Вилсинов.

– Это называется нападением. То, что случилось с поэтом и с девушкой, – ответила она. – И мы оба это знаем. Ты напал на Сарайкет.

Он шагнул вперед, протягивая открытые ладони:

– Амат, как ты не поймешь? Я тут ни при чем!

– Чая не желаешь? – спросила она.

Марчат озадаченно сел на скамейку и схватился за голову в немом отчаянии. Амат вспомнила, как впервые его встретила: темные волосы, заморские манеры. Тогда он любил смеяться, но смотрел властно. Амат налила ему чая. Когда он не взял чашку, поставила ее на столик у его колена и вернулась к своему столу.

– Ничего не вышло, Амат. План не удался. Поэт жив, андат по-прежнему в плену. Они поняли, что ничего не добьются, так что больше этого не повторится. Только бы ты бросила свою затею…

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ты поступил подло с Мадж. Она хотела этого ребенка. И потому что Сарайкет – мой дом. А еще потому, что ты предал меня.

Марчат вспыхнул и так неловко сложил позу, что она могла означать что угодно.

– Предал? Как? Я делал все, чтобы тебя это не коснулось: предупредил насчет Ошая, а когда ты вернулась, замолвил слово в твою защиту. Я рисковал собой ради тебя!

– Ты втянул меня в это, – процедила Амат, дивясь злости в своем голосе и тому, как запылали щеки. – Ты заварил кашу и устроил так, что мне пришлось пожертвовать всем – всем! – чтобы себя оправдать. Узнай я вовремя, ничего бы не случилось. Я бы тебя удержала. Ты понимал это, когда просил найти охрану. Надеялся, что я тебя вытащу.