Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 38)
– Вам за это платят?
– Нет.
– Тогда зачем?..
Амат глубоко вздохнула и уверенно посмотрела Мадж в глаза:
– Потому что так будет правильно.
Она впервые озвучила эти слова и словно сбросила груз с души. С тех пор как бежала от Ови Ниита, в ней жили две женщины: распорядительница гальтского Дома и другая, которая предвидела этот разговор и все его последствия. А теперь они снова стали одной. Амат обхватила пальцами колено и улыбнулась чуть печально:
– То, что случилось, ужасно. Городу нанесли удар. Моему городу! И мой Дом к этому причастен, а значит, и я тоже. Выгоды мне никакой не будет, Мадж, зато потерять можно много. И все равно я не отступлюсь – с тобой или без тебя.
– Моего ребенка этим не вернешь.
– Не вернешь.
– Но я смогу отомстить?
– Да. Если я добьюсь своего.
– А что он сделает, ваш хай? Если вы победите.
– Не знаю, – ответила Амат. – То, что сочтет правильным. Может, взыщет плату с Дома Вилсинов. Или спалит дотла. Или вышлет Вилсина-тя прочь из города.
– Или казнит его?
– Или казнит. Еще он может натравить Бессемянного на Дом Вилсинов, на Высокий Совет Гальта или на весь Гальт сразу. Не знаю. Не мне решать. Все, что я могу, – это просить у хая справедливого суда и надеяться на его мудрость в дальнейшем.
Мадж отвернулась к окну. Ее бледные пальцы перебирали узор решетки, поглаживали ее изгибы, словно касаясь любимого лица. Амат сглотнула ком в горле. Где-то дважды прокричала птица, помолчала и запела снова.
– Мне пора, – сказала Амат.
Мадж не обернулась. Амат встала – кресло охнуло и заскрипело – и взяла трость.
– Когда я попрошу, ты придешь?
Молчание тянулось вечно. Амат хотелось его нарушить, хотелось убеждать и даже умолять, но опыт ведения переговоров подсказывал: жди. Молчание требует ответа красноречивее любых слов. Когда Мадж заговорила, ее голос был тверд:
– Я приду.
Сарайкет таял. Широкое жерло бухты сжималось, причалы, где десятеро могли пройти плечом к плечу, казались не толще палочек на воде.
Ота стоял на корме. Его подбрасывало качкой, в лицо летели соленые, пахнущие морем брызги, но все внимание поглотил исчезающий позади город. Сейчас можно было охватить его весь одним взглядом: хайский дворец в сизой дымке на вершине северного склона; высокие белые коробки складов, крытые тяжелой серой и красной черепицей; мирное, благообразное утреннее лицо Веселого квартала; рыбаков, сидящих на сваях в полосе прибоя.
Корабль увлекало на восток – мимо речного устья, огромного и илистого, мимо тростниковых полей. И вот, после полуладони хода с ветром в широких парусах, судно обогнуло мыс, и Сарайкет пропал из вида. Ота оперся подбородком на смолистый планшир.
Все остались там – Лиат и Маати, Кират и Тууй, Эпани, которого все за глаза называли Сверчком. Улицы, где Ото таскал тюки хлопка и бочонки с краской, чайные, где пел и выпивал, садик, где впервые поцеловал Лиат, а она – его, о чем он прежде мог только мечтать. Огнедержец, который за медяки разрешал им с друзьями жарить голубей в своей печи. Ота вспомнил, как впервые приехал туда, каким незнакомым и пугающим все казалось. Будто целая жизнь пролетела с тех пор.
А впереди лежало далекое прошлое. Он никогда не бывал в селении дая-кво, ни разу не видел знаменитых библиотек, не слышал песен, которых нигде больше не пели. Там он мог стать тем, кем не стал. Кем, быть может, хотел его видеть отец. Кем он мог однажды вернуться в Мати и увидеть, какие из его воспоминаний были правдивы. Если бы он знал, когда бросал школу, что потеряет…
– Вот ведь гадость, – произнес чей-то голос.
Ота вскинул голову. Рядом стоял незнакомец в темно-зеленых одеждах. Борода с проседью скрывала моложавое, свежее лицо, ясные черные глаза смотрели чуть насмешливо, но вполне дружелюбно.
– О чем вы?
– О первых трех-четырех днях на борту, – отозвался бородач. – Пока желудок привыкает к качке. У меня есть на этот случай дегтярные пилюли, но они еще ни разу не помогли. Хотя тебя это вроде не касается?
– Не очень, – согласился Ота, по обыкновению улыбаясь.
– Везет! Меня зовут Орай Ваухетер, – назвался незнакомец. – Посыльный Дома Сиянти, в настоящий момент направлен из Чабури-Тана в Мати. Путешествие то еще, дольше некуда. А после – представь – меня хотят приткнуть в караван на север, чтобы успеть до первых снегов. А ты? По-моему, мы раньше не встречались. А я думал, всех знаю…
– Итани Нойгу, – представился Ота, по привычке солгав. – Еду в Ялакет повидать сестру.
– А сам из Сарайкета?
Ота ответил позой подтверждения.
– Слышал, нелегкие времена у вас настают. Может, самое время убраться.
– Да нет, я вернусь. Просто на малыша посмотрю, и назад – отрабатывать кабалу.
– А как же девчонка?
– Какая девчонка?
– Та, о которой ты думал, пока я не подошел.
Ота засмеялся и принял вопросительную позу.
– А как вы узнали, что я о ней думал?
Орай перегнулся через перила и посмотрел вниз. Несмотря на улыбчивый вид, цвет лица у него отдавал зеленью.
– Когда человек впервые выбирает дорогу вместо девушки, в нем поселяется особая грусть. Время лечит ее, но не до конца.
– Очень поэтично, – проговорил Ота и сменил тему. – Значит, плывете в Мати?
– Да. В зимние города. Даже смешно. Сейчас жду не дождусь, когда попаду туда: сплошная твердь, тебя не болтает, как пробку в корыте. А прибуду, пожалею, что сошел с корабля. Здесь хоть моча не замерзает на лету! Ты бывал на севере?
– Нет, – ответил Ота. – Я почти всю жизнь прожил в Сарайкете. А каково там?
– Холодно, – произнес новый знакомый. – Адски. Хотя красиво по-своему – на суровый лад. Шахты – вот чем они живут. Рудники да кузницы. А еще каменоломни, благодаря которым строятся их города. Боги, города, подобного Мати, во всем свете не сыщешь! Одни башни… О них-то ты слышал?
– Как-то мельком, – отозвался Ота.
– Я побывал на самом верху. Той, что покрупнее. Она как гора. Глядишь с нее – и на сотни миль вокруг всё как на ладони. Посмотришь вниз… Честное слово, туда птицы не долетают. Кажется, еще кирпич-другой – и можно облака потрогать.
За бортом плескалась вода, над головой кричали чайки, но Ота их не слышал. На миг он перенесся на вершину башни. Слева разгорался рассвет, розовый, золотой и бледно-лазоревый, как яйцо малиновки. Справа все по-прежнему покрывала мгла. А перед ним высились заснеженные горы – обнаженные кости земли среди темного камня. Что-то витало в воздухе – аромат мускуса, что-то женское. Трудно было сказать, что это – сон наяву, воспоминание о детстве или то и другое, – но Оту долго не отпускала какая-то щемящая грусть.
– Наверное, это очень красиво, – сказал он.
– А я вот помчался вниз со всех ног! – Рассказчик поежился, несмотря на жару. – На такой высоте даже камни качаются.
– Хорошо бы там побывать.
– Тебе понравится. Ты похож на северянина.
– Мне говорили. – Ота улыбнулся, несмотря на печаль. – Не знаю, понравится ли. Я немало лет провел на юге. Наверное, уже прижился.
– Да, нелегко это, – произнес его попутчик, принимая позу согласия. – Видно, поэтому я без конца путешествую, хотя и не приспособлен для этого. Когда я в одном краю, непременно вспоминаю другой. Попадаю в Удун – думаю о похлебке из черного краба, что подают в Чабури-Тане. В Сарайкете на ум приходят утанийские дожди. Взять бы все это разом – лучшее, что есть в каждом городе, – и поместить в одно место, вот был бы рай! Но нельзя, и потому мое дело пропащее. Когда-нибудь я слишком состарюсь для таких поездок, придется осесть где-нибудь. И тогда, боюсь, мысль о том, что я больше не увижу других городов, меня доконает.
На мгновение оба замолкли. Потом задумчивость посыльного куда-то исчезла, и он пристально посмотрел на Оту:
– Занятный ты малый, Итани Нойгу. Я думал, развеюсь, поговорю с молодым человеком о первом путешествии, а закончил своим последним. Ты всегда так действуешь на людей?
Ота улыбнулся и принял легкомысленную позу извинения, но, заметив серьезный взгляд собеседника, перестал улыбаться и уронил руки. Тем временем захлопали паруса, и человек на корме низкого, как баржа, судна что-то прокричал.
– Да, – ответил Ота, сам себе удивляясь. – Только мало кто замечает.
– Стало быть, островитянка ушла, – сказала Амат. – Ну и пусть. Ты ведь все равно собирался ее отослать.
Марчат Вилсин поерзал; мелкие волны отразились от мозаики бассейна. Амат смаковала чай с мнимым безразличием.
– Мы собирались отправить ее домой. Обо всем условились. Зачем она ушла? – спросил он больше у воды или у самого себя, нежели у распорядительницы.
Амат поставила чашку на плавающий поднос и сделала вопросительный жест, который, учитывая прежде сказанное, выглядел саркастически.