Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 31)
– Нам нужно поговорить, любимая. Давно пора. Зря я столько тянул…
– О чем только ты думал, Итани? Что ты творишь? Вилсин-тя пол-ладони объяснял, как ты позоришь меня перед утхайемом. Что ты забыл у этого ученика поэта?
– Маати, – рассеянно поправил Итани. – Его зовут Маати.
Будь у Лиат что под рукой, она запустила бы этим ему в темечко. Ей осталось только досадливо крикнуть и топнуть ногой. Итани поднял голову. Его взгляд стал четче, словно он только что очнулся от сна. Потом он улыбнулся своей чарующей, открытой, теплой улыбкой.
– Итани, ты позоришь меня перед целым двором и…
– Как?
– Что «как»?
– Каким образом наши с Маати прогулки тебя позорят?
– Люди могут подумать, будто я добиваюсь поблажек после заключения договора, – отрезала она.
Итани жестом попросил пояснить.
– Разве между сбором урожая и заполнением контрактов такого не происходит? Я думал, Амат Кяан тебя для того и посылала разносить письма с оговорками.
Так и было; правда, ей это не пришло в голову, когда через стол сидел Вилсин и смотрел с душераздирающей укоризной. Обычно подписание договора не считалось препятствием в игре «кто больше выгадает».
– В этот раз все по-другому, – сказала она. – Речь касается хая. С ним так нельзя.
– Прости, милая, – ответил Итани. – Я не знал. Но мне и в голову не приходило портить тебе переговоры.
– Тогда что ты делал?
Итани зачерпнул ладонями воду и вылил себе на голову. Продолговатое лицо северянина стало безмятежно-спокойным, он глубоко вздохнул, кивнул сам себе, точно принимая какое-то решение, и ответил. Его голос прозвучал почти буднично:
– Я знаю Маати с детства. Мы познакомились в школе.
– В какой школе?
– В той, куда придворные посылают отторгнутых сыновей. Где из них делают поэтов.
Лиат нахмурилась. Итани поднял голову.
– И что же ты там делал? – спросила она. – Прислуживал? Ты никогда не рассказывал, что в детстве был слугой.
– Я сын хая Мати. Шестой сын. Меня тогда звали Ота Мати. Только после ухода я взял себе имя Итани, чтобы семья не смогла меня разыскать. Я бросил школу, отказался от клейма, поэтому жить под собственным именем было бы опасно.
Его улыбка померкла, взгляд уплыл в сторону. Лиат не шелохнулась – не могла. Чушь какая-то. Смех, да и только. И все-таки она не смеялась. Злость разом потухла, как свечное пламя на сильном ветру, а ей осталось лишь хватать ртом воздух. Итани не лгал – она это знала. В его глазах стояли слезы. Он издал смешок, похожий на кашель, и вытер глаза тыльной стороной кисти.
– Я никому этого не рассказывал, – произнес Итани. – До сих пор. До тебя.
– Ты… – начала Лиат и осеклась. Потом сглотнула и начала снова: – Ты шестой сын хая Мати?
– Я не сказал этого сразу, потому что плохо тебя знал. А потом было неловко, потому что скрыл. Но я тебя люблю. И доверяю. Честно. И хочу, чтобы ты была рядом. Ты простишь меня?
– Это… Ты не врешь, Тани?
– Нет, – ответил он. – Если хочешь, спроси у Маати. Он тоже знает.
Лиат не могла ничего ответить – мешал ком в горле. Итани встал и умоляюще протянул к ней руки. С него ручьем текла вода, в глазах стоял страх – боязнь того, что она уйдет. Лиат сползла в воду, к нему в объятия. Платье мгновенно промокло и камнем потянуло вниз, но ей было все равно. Она привлекла Итани к себе, прижалась, уткнулась в него лицом. По щекам у обоих текли слезы, но Лиат уже не различала, где чьи. Его руки обвили ее, приподняли – крепко, бережно, восхитительно.
– Я знала! – произнесла она. – Знала, что ты не тот, кем кажешься. Что ты необыкновенный. Я всегда это подозревала.
Он поцеловал ее. Ощущение было сказочным – словно древняя легенда ожила. Она, Лиат Чокави, – возлюбленная хайского сына, пребывающего в изгнании. Он принадлежит ей. Она чуть откинулась, взяла его лицо в ладони, точно в рамку, и посмотрела так, будто видит впервые.
– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он.
– Обидеть? – переспросила она. – Да я просто летаю. Я летаю, любимый!
Он обнял ее – неистово, как утопающий хватается за спасительную соломинку. Она ответила ему, едва сбросив мокрые одежды. Платье упало в воду и погрузилось на дно, водорослью скользнув по ногам.
Они стояли, тесно прижавшись, по бедра в прохладной воде, и Лиат готова была петь от мысли о том, что ее любимый может однажды занять трон. Однажды он станет хаем!
9
Маати вздрогнул: Хешай-кво тронул его за плечо. Поэт отступил назад; его широкий рот кривился в ухмылке. Маати отодвинул полог и сел на постели. Голова была как ватная.
– Мне скоро уходить, – сказал Хешай-кво тихо. В его голосе слышалась веселая нотка. – Вот я и разбудил тебя, чтобы не проспал целый день. Поздно встанешь – назавтра только хуже будет.
Маати повел руками. Хешай-кво угадал суть вопроса без уточнения.
– Уже за полдень.
– Боги! – Маати поднялся. – Прошу прощения, Хешай-кво! Я сейчас же приготовлюсь…
Хешай прошлепал к дверям, отмахиваясь от извинений. На нем уже были сандалии и строгое коричневое одеяние.
– Не трудись. Ничего особенного не произошло. Просто я не хотел, чтобы ты мучился сверх положенного. Внизу фрукты и свежий хлеб. Есть колбаса, хотя на твоем месте я бы сразу не наедался.
Маати принял виноватую позу:
– Я пренебрег обязанностями, Хешай-кво. Не надо было мне гулять допоздна и спать так долго.
Хешай-кво хлопнул в притворном гневе и грозно ткнул пальцем в его сторону:
– Кто из нас учитель – ты или я?
– Вы, Хешай-кво.
– Тогда мне и решать, пренебрег ты обязанностями или нет. – И поэт подмигнул.
Когда он ушел, Маати снова лег и прижал руку ко лбу. С закрытыми глазами казалось, будто кровать под ним колышется, плывет по неведомой бесшумной реке. Он не без труда размежил веки, понимая, что чуть было не заснул опять. Потом встал, переоделся в чистое и пошел вниз за обещанным завтраком.
Снаружи разлилось душное, знойное марево. Маати искупался и привел вещи в порядок, чего не делал уже много дней. Когда явился слуга – забрать тарелки и белье, – он попросил принести кувшин лимонной воды.
Затем Маати разыскал нужную книгу и пошел посидеть в тени деревьев у пруда. Кругом пахло свежестью и зеленью, как от свежескошенной травы. В тишине, нарушаемой лишь жужжанием насекомых и изредка плеском карпов кои, Маати открыл обложку в коричневой коже и начал читать.
Почерк Хешая оказался на удивление красивым, а изложение – стройным и увлекательным, как в романе. Начинал поэт с предпосылок, приведших к созданию андата, и своих предварительных требований к нему. Далее он досконально описывал работу по переводу языка мыслей из абстрактного в конкретное, по приданию им формы и плоти. Затем, рассказав о пленении своего андата, Хешай-кво указывал на ошибки в тех местах, где древняя грамматика позволяла сказать двояко, где форма спорила с намерением. При этом недостатки творения, которых Маати нипочем не заметил бы, были расписаны так откровенно, что становилось неловко: красота, граничащая с надменностью, сила, питающая гордыню, уверенность, дающая презрение… И всюду подробно прослеживалось, как каждая дурная черта берет начало в душе самого поэта.
Как бы эта исповедь ни смущала Маати, он понемногу проникся уважением к учителю, к мужеству, с каким тот доверил бумаге столь личное.
Солнце скрылось за верхушками деревьев, а цикады завели свой вечерний хор, когда Маати добрался до третьего раздела книги, который Хешай назвал «Работой над ошибками». Маати поднял глаза и увидел, что андат стоит на мосту и смотрит на него. Совершенный овал лица, лукавый ум во взгляде… Маати мысленно еще не оторвался от поэзии, что создала все это.
Бессемянный принял позу приветствия, строгую и безупречную, и прошел по тропинке к нему. Маати захлопнул книгу.
– Грызешь гранит, – произнес Бессемянный. – Увлекательно, правда? Хотя и бесполезно.
– Отчего же бесполезно?
– Исправленная версия почти неотличима от предыдущей. Меня нельзя воплотить одинаково дважды, и ты это знаешь. Поэтому вносить поправки в готовую работу так же нелепо, как просить прощения у того, кого убил. Ты не против, если я присоединюсь?
Андат растянулся на траве и устремил черные глаза к югу, к дворцам и незримому городу за ними. Совершенные пальцы выдергивали травинку за травинкой.
– Зато другие не повторят его ошибок, – сказал Маати.
– Если бы книга показывала другим их собственные ошибки, толку было бы больше, – возразил андат. – Некоторые ошибки замечаешь только задним числом.
Маати принял позу, которую можно было трактовать как знак согласия или простую вежливость. Бессемянный улыбнулся и бросил травинку в пруд.