Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 127)

Ота вздохнул и, поднеся ее руку к губам, поцеловал запястье.

– Пожалуй, ты права, – сказал он. – Но знаешь, я об этом никогда не мечтал. Мне для счастья вполне хватило бы твоего постоялого двора.

– Уверена, боги примут это к рассмотрению, – сказала Киян. – Они ведь так добры и всегда стараются подарить нам жизнь, о которой мы мечтаем.

Ота усмехнулся и потянул ее к себе. Она легла рядом, и он стал с нежностью поглаживать ее живот, в котором зародилась новая крошечная жизнь.

Киян удивленно приподняла брови и склонила голову набок:

– Ты какой-то грустный. В чем дело, Итани?

– Нет, любимая, – ответил Ота. – Я не грущу. Мне страшно.

– Страшно возвращаться в город?

– Страшно, что нас раскроют, – ответил он и, чуть помолчав, добавил: – А еще меня страшит предстоящий разговор с Маати.

12

Семай сидел на подушке, у него болела спина, мысли в голове путались. Рядом застыл в неподвижности Размягченный Камень. На возведенном у дальней, главной стены храма помосте, где ее могли видеть все присутствующие, восседала, опустив глаза, Идаан, в ярко-розовых и голубых одеждах невесты.

Семаю казалось, что их разделяет не только расстояние между стенами храма, а целый год пути.

Для такого события народу здесь было ничтожно мало – женщины и вторые сыновья из благородных семейств. Где-то в городе уже собрался Совет, и, разумеется, все его участники в храм не явились. Если бы можно было выбирать, те, кто в храме, предпочли бы глазеть на то, как выступают и спорят мужчины, решающие важные для жителей политические вопросы, а не на то, как осиротевшая девица с прекрасной родословной сочетается браком с сыном главы не самого влиятельного семейства.

Юный поэт не отрываясь смотрел на Идаан, мечтая о том, чтобы подведенные черной тушью глаза обратились к нему, а накрашенные ярко-алые губы изогнулись в улыбке.

Зазвенели кимвалы, и появились распевающие ритуальные песнопения жрецы в золотых и серебристых мантиях с вышитыми черными нитями символами хаоса и порядка. От постепенно набирающих силу голосов, казалось, даже стены храма начали звенеть.

Семай вцепился в подушку; он не мог на это смотреть и не мог отвести глаза.

Один жрец, лысый старик с жидкой бороденкой, остановился за спиной Идаан, там, где должен был стоять ее отец или кто-нибудь из братьев.

Верховный жрец занял место в конце помоста, медленно поднял руки с обращенными к храму ладонями, словно хотел заключить всех присутствующих в объятия, и заговорил на языке Старой Империи, которого в храме никто, кроме Семая, не понимал.

– Эйян то нойот баа, дон салаа хай дан умсалаа.

Воля богов неизменна – жена всегда будет служить мужу.

Древний язык – древние мысли. Семай позволил словам ритуала, которые славились не значением своим, а ритмом, накрыть его с головой. Смежив веки, он говорил себе, что не тонет. Сосредоточился на дыхании и смог хотя бы внешне обрести спокойствие. Будто со стороны наблюдал, как в душе корчатся печаль, гнев и ревность.

Потом открыл глаза и увидел, что андат устремил на него пустой, совершенно ничего не выражающий взгляд.

Семай чувствовал, как в глубине сознания движется буря, словно замеряя смятение в его душе, словно пытаясь нащупать его слабые места. Поэт приготовился к тому, что Размягченный Камень усилит давление. Он почти мечтал об этом.

Но андат, видимо, понял, чего ожидает поэт – что битва захватит его целиком, – и как раз поэтому отступил. Давление уменьшилось, Размягченный Камень растянул губы в привычной глупой улыбке, отвернулся и продолжил наблюдать за церемонией.

Теперь Адра не сидел на подушке, а стоял с веревкой, чей конец петлей обвивал его запястье. Жрец задавал ритуальные вопросы, Адра в ответ произносил ритуальные слова. Лицо у него было осунувшееся, спина слишком прямая, а движения чересчур осторожные. Семаю показалось, что он изможден до предела.

Жрец, который стоял за Идаан, говорил от имени ее отсутствующих родственников. Другой конец веревки, завязанный узлом, передали жрецу, а тот вручил его Идаан.

Семай знал, что ритуал продлится еще какое-то время, но как только конец веревки принят, по традиции считается, что союз заключен. Идаан Мати вошла в Дом Ваунеги, и только кончина Адры вернет ее в призрачные объятия умерших родных.

Адра и Идаан стали мужем и женой, и Семай не имеет права на боль, которую ему причиняет сама мысль об этом событии.

Он встал, тихо прошагал к широкой каменной арке и вышел из храма. Если Идаан подняла глаза и проводила его взглядом, то он этого не увидел.

Солнце еще не преодолело половину своего маршрута, свежий ветер с севера уносил дым от кузниц. Высоко в небе летели тонкие ленты облаков, из-за их быстрого движения казалось, будто башни Мати постепенно кренятся.

Семай шел по храмовой территории, Размягченный Камень держался на шаг позади. Людей здесь почти не было – женщина в богатых одеяниях одиноко сидела возле фонтана, круглолицый мужчина со сверкающими перстнями читал свиток, да молодой послушник выравнивал гравийные дорожки длинными металлическими граблями.

На границе территории храма, там, где начинался дворцовый городок, Семай заметил знакомую фигуру в коричневых одеждах поэта.

Немного поколебавшись, он решил подойти. Андат следовал за ним как тень.

– Не ожидал вас здесь увидеть, Маати-кво, – сказал Семай.

– А вот я рассчитывал на встречу, – ответил старший поэт. – Сегодня все утро просидел на Совете и решил немного развеяться. Могу я с тобой прогуляться?

– Если хотите. Я сам не знаю, чем заняться и куда пойти.

– Что, не присоединишься к свадебной процессии? Я слышал, по традиции приглашенные должны показаться с новой парой в городе, чтобы все увидели, кто союзники новобрачных.

– Там и без меня союзников предостаточно.

Семай свернул на север, ветер приятно обдувал лицо и расстилал позади полы мантии, словно поэт шагал по воде.

У края дорожки стояла девочка-рабыня и пела старинную песню о любви; высокий красивый голос летел по ветру, как мелодия флейты.

Семай чувствовал внимательный взгляд Маати, но не знал, как на это реагировать. Старший поэт рассматривал его, как тот труп на столе во врачебной палате.

В конце концов это надоело Семаю, и он спросил:

– И как там?

– На Совете? Похоже на затянувшийся ужин, где все гости чувствуют себя неловко и не знают, о чем говорить. Полагаю, дальше будет только хуже. Чуть не уснул от скуки, взбодрился, только когда понял, что несколько Домов выступают за то, чтобы хайский трон перешел к семейству Ваунеги.

– Действительно, любопытно, – кивнул Семай. – Я знал, что Адра-тя не прочь занять хайский трон, но сомневался, что у его отца хватит денег, чтобы склонить на свою сторону хотя бы пару Домов.

– Я тоже сомневался. Но, помимо денег, есть и другие силы, способные повлиять на Дома.

Последняя реплика старшего поэта повисла в воздухе.

– Простите, Маати-кво, но я не совсем понимаю, – сказал Семай.

– Символы тоже важны. Такая свадьба, да еще в такое время, может растрогать чувствительных людей, то есть повлиять на их выбор. Либо у Ваунеги есть сторонники, о которых мы не знаем.

– Например?

Маати остановился. К этому времени они дошли до широкого внутреннего двора. Воздух здесь был напоен ароматами скошенной летней травы. Андат тоже остановился и чуть наклонил массивную голову, изображая вежливый интерес. Семай на мгновение почувствовал ненависть к этому существу и сразу увидел, как у андата чуть дрогнули в улыбке губы.

– Если ты высказался в пользу Ваунеги, я должен об этом знать, – сказал Маати.

– Мы в подобных делах не принимаем ничью сторону. А если и принимаем, то только по указанию дая-кво.

– Это мне известно, и я вовсе не желаю тебя в чем-то обвинять или совать нос не в свое дело. Но в этом конкретном случае я должен знать, было или нет. Они просили тебя о поддержке?

– Возможно.

– И ты их поддержал?

– Нет. С какой стати?

– Ты мог их поддержать, потому что Идаан Мати – твоя любовница, – тихим, исполненным сочувствия голосом сказал Маати.

У Семая кровь прилила к щекам, даже шея побагровела. После всего, что он увидел и услышал, в нем спрессовалось столько злости, что он позволил себе для уверенности воспользоваться малой ее частью.

– Идаан Мати – жена Адры. Нет, я не высказывался в пользу Ваунеги. Вы опираетесь на свой опыт, но уверяю вас, далеко не все влюбляются в мужчин своих любовниц.

Маати даже отступил на шаг.

Слова молодого поэта попали в цель, и он не собирался останавливаться.

– И уж простите, Маати-тя, но не вам упрекать меня в том, что мной движут чувства и личные привязанности. Вы ведь до сих пор продолжаете расследование без ведома дая-кво?

– Я отправил ему несколько писем с отчетом, – сказал Маати. – Если он их еще не получил, то скоро обязательно получит.

– Но под этой мантией поэта вы остаетесь мужчиной и, по вашим же словам, действуете соответственно. А я выполняю все, что мне поручил дай-кво. Таскаю за собой этого здоровенного недоделка и держусь подальше от придворной политики. И я не потерплю обвинений в том, что у меня в комнате горят свечи, в то время как вы готовы спалить весь город!