Дэниел Абрахам – Путь дракона (страница 32)

— Хорошо, — кивнул капитан. — Только не отходи далеко, пока не осмотришься. И не привлекай к себе внимания. Чем меньше людей знают, что мы здесь, тем безопаснее.

Он говорил каждый раз одно и то же, будто Китрин могла забыть прошлые наставления. Тралгут, шевельнувшись во сне, вздохнул. Китрин сунула кошель в карман и открыла дверь — дневной свет обрушился на нее как ливень.

— Китрин!

Девушка обернулась. Капитан перемешивал клинком угли, по-прежнему озабоченно глядя на Китрин.

— Осторожнее там.

— Я знаю, чем мы рискуем, — ответила она и шагнула на улицу.

Соляной квартал мало чем отличался от лабиринта. Двухэтажные дома стискивали улочки так, что прохожим едва хватало места разойтись, изгибы холма определяли всю застройку — вдаль ниоткуда не глянешь, из отходящих от перекрестка проулков любой может оказаться тупиком. Воздух полнился голосами куртадамов, цинн и первокровных, и если где-то муж кричал на жену — эхо разносило гневные интонации, пусть и с размытыми от дальности словами, по всему кварталу.

В окнах и дверных проемах то и дело мелькали дети — гибкие, как кошки. Оттепель последних дней растопила грязный снег; остались черные лужи, подернутые тонким ледком. Кроме той дороги, по которой шла Китрин, в город наверняка вели тысячи проулков, но других путей она не знала и потому предпочитала никуда не сворачивать. Подойдя к знакомому перекрестку пяти дорог, она выбрала ведущую на северо-восток улицу, которая шла к главному рынку и морским докам — источнику всех доходов Порте-Оливы.

Вместо рынка на открытой площади, как в Ванайях, здешняя торговля кипела в многочисленных крытых галереях, соединенных переходами. На подступах к торжищу грубый булыжник мостовой сменился светлыми плитами, над головой вознеслись своды, соединенные, как ладони в молитве, а между их каменными и железными пальцами открывались в небо огромные окна, струящие свет внутрь галерей. Мужчины и женщины пели и играли на флейтах, кукольники разыгрывали нехитрые сценки, в которых мелькали имена местных купцов и политиков. Слуги из дворцов и богатых домов проталкивались сквозь толпу, придерживая на головах ивовые корзины с припасами для обедов знати. Мелкие ростовщики — ничтожная рыбешка по сравнению с монстром вроде Медеанского банка — расставляли на зеленом сукне весы и гири, моряки и путешественники приходили с берега поглазеть на суету, потолкаться среди публики. Торговцы расхваливали товар: хлеб и рыбу, мясо, холст, пряности, советы по духовному самосовершенствованию, — всякий раз в новом сочетании.

Каждое утро, еще до рассвета, торговцы выстраивались у больших павильонов в ожидании гвардейцев ее величества, доставлявших узорные железные ларцы из дворца наместника. Каждый торговец платил пошлину и вытаскивал из ларца билет с указанием, в какой из тысяч ниш и палаток ему сегодня торговать. Никому из ростовщиков, пекарей, мясников и фермеров не позволялось сохранять за собой постоянное место. По крайней мере официально. Китрин видела действо всего дважды, но почти не сомневалась: такая четко отлаженная напоказ система, призванная убеждать публику в честности выбора, наверняка не обходится без подкупа.

Готовясь к долгим поискам, она купила себе мешочек подогретого на огне изюма и медовых орешков, однако лавка портного нашлась почти сразу — всего в пяти нишах от того места, где Китрин ее видела прежде. Лавкой заправлял чистокровный цинна — высокий, тонкий и бледный, с перстнями на всех пальцах и с зубами такими острыми, будто их специально наточили. В центре полукруга из пяти столов стоял шестой, с лучшим товаром. Китрин замедлила шаг и окинула взглядом три платья, словно из любопытства. Цинна, стоя в стороне, кричал на женщину из первокровных — та, скрестив на груди руки, метала в него яростные взгляды. Между ними стоял ящик светлого дерева, потемневший от воды.

— Посмотри! Только посмотри, всю краску размыло водой! — кричал торговец.

— Не я же их с лодки сталкивала!

— И не я!

— Ты подписал контракт на десять платьев — вот тебе десять платьев!

— Я подписывал контракт на платья, которые можно продать!

Китрин подступила ближе. Платья, простые на вид, явно побывали в морской воде, ткань пошла желто-синими, местами бледно-розовыми разводами, по всей поверхности виднелись белые пятна, словно кто-то бросил сверху горсть песка. Цинна, сощурившись, смерил девушку раздраженным взглядом.

— Тебе что-то нужно?

— Платье, — ответила Китрин, жуя изюм. В ответ на недоверчивый взгляд она достала из кармана кошель и открыла его перед торговцем — серебряные монеты блеснули в солнечном свете.

Купец пожал плечами.

— Выбор у меня хороший, — начал он и, отвернувшись от по-прежнему разъяренной фурии, взял платье со среднего стола. Бело-голубое, с вышитыми рукавами, оно казалось сотканным из лавандовых лепестков. Купец разгладил ткань. — Самое лучшее. Дороговато, но того стоит. За сто двадцать серебряных монет ты красивее не найдешь на всем рынке. Подгоним по фигуре бесплатно, разумеется.

Китрин покачала головой.

— Вы его не продаете.

Торговец, который уже укладывал платье на стол, замер от неожиданности.

— Вы его не продаете, — повторила Китрин. — Оно здесь для того, чтобы следующее казалось дешевым. Какое вы предлагаете после? Розовое? Если начальная цена сто двадцать, то за розовое вы просите… сколько? Восемьдесят?

— Восемьдесят пять, — мрачно отозвался цинна.

— Тоже, конечно, неоправданно дорого. Я дам вам сорок пять — покроете стоимость и возьмете немного прибыли.

— Сорок пять?!

— Хорошая цена. — Китрин отправила в рот еще пригоршню изюма.

У купца слегка отвисла челюсть, фурия у ящика презрительно фыркнула. Китрин вдруг почувствовала тепло в груди, как от первого глотка крепкого вина, и улыбнулась — впервые за много дней.

— А если отдадите за сорок, я вам помогу продать с выгодой вон те. — Она кивнула на испорченные платья.

Торговец, скрестив руки на груди, отступил — Китрин испугалась было, что перемудрила, однако в глазах цинны мелькнул интерес.

— И что ты предлагаешь с ними сделать?

— Сорок.

— Докажи.

Китрин, подойдя к ящику, перебрала платья. Все одного фасона, дешевая ткань, оловянные крючки, нитяные петли, узкая вышитая полоса на рукавах и по вороту.

— Из каких стран сюда возят меньше товаров? — спросила она. — Из Халлскара?

— Да, оттуда мало что бывает, — согласился купец.

— Тогда замените крючки серебряными, вот тут у ворота пришейте стеклянные бусины. Три или четыре, поярче, чтобы бросалось в глаза.

— Серебро и бусы? На эти тряпки?

— Именно. С серебром и бусами они уже не тряпки. Назовите это… не знаю… халлскарское солевое окрашивание. Новый способ, очень редкий. Уникальные платья, единственные на всем рынке. Просите двести монет серебром, торгуйтесь до ста пятидесяти.

— Да неужто столько заплатят?

— А почему бы нет? Когда у товара нет аналогов, его цену никто не знает. Значит, можно продать за сколько угодно.

Цинна покачал головой — задумчиво, но без недоверия. Брови фурии ползли по лбу все выше. Китрин не спеша вытащила из мешочка медовый орешек и, дав цинне подумать несколько мгновений, добавила:

— Если хоть один человек этому поверит, вам окупятся десять платьев сразу — со всеми крючками, бусинами и остальным. А если поверят двое…

Купец перевел дух.

— Ты знаешь о платьях поразительно много.

«Да ничего я не знаю о платьях», — чуть было не отмахнулась Китрин. Торговец хохотнул и, схватив розовое платье, с картинной досадой бросил его девушке.

— Сорок, — объявил он и повернулся к фурии. — Видала? Посмотри на это лицо. Опаснейшая женщина.

— Верю, — кивнула фурия. Китрин, улыбаясь, отсчитала монеты.

Спустя час она шла по полуоткрытым переходам главного рынка, локтем прижимая к себе новое платье, туго сложенное розовым свертком, — и мир вокруг был добр и прекрасен. Платье нужно будет подогнать по фигуре, но это не важно. Больше, чем обновке, Китрин радовалась тому, что ее назвали опаснейшей женщиной.

Солнце только начало клониться к западу, и Китрин направилась к городским баням — провести час среди горячей воды и пара. И потратить монету-другую на бальзам от вшей и блох, которыми она обзавелась в дороге и потом здесь, в тесных комнатушках. Бани стояли на северной стороне широкой площади, где вздымались в небо высокие, как деревья, колонны, неизвестно для чего предназначенные, — крыши над ними не было так давно, что колонны покрылись бороздками от дождей. Открытые участки площади застилала коричневая, мертвая после зимы трава, на ощетинившихся кустах застряли сухие листья и клочки ткани. Китрин прошла мимо повозки, с которой торговали горячим супом, и мимо тощего куртадама с парой марионеток, танцующих на полу возле нищенской миски. На другой стороне площади бродячий театр только что разложил свой фургон и превратил его в сцену, к немалой досаде двух стоявших рядом кукольников. Над головами кружили голуби. Несколько циннийских женщин шли по площади — бледные, хрупкие и прекрасные, с голосами, звенящими, как музыка, и в платьях, колышущихся, как водоросли в морском приливе. Китрин захотелось за ними понаблюдать — но так, чтобы ее не заметили. Она никогда толком не знала чистокровных цинн, а ведь ее мать была такой же, как эти женщины.