Дэниел Абрахам – Путь дракона (страница 21)

Доусон охотился с Симеоном издавна — с тех пор, как они были юнцами помладше Мааса и Иссандриана, — и, единственный из придворных, барон не мог не заметить, как ссутулился в последнее время король. Следом россыпью скакала остальная свита — обычные бездельники, которым интереснее сплетничать и мчаться наперегонки в ясный день, чем участвовать в настоящей охоте. Над толпой реяли знамена знатных родов: на поляне в Остерлингских Урочищах собрался весь двор Кемниполя.

Егерь-ясурут легко вытащил из-за спины копье и подал его королю Симеону, в руках которого оно сразу показалось несоразмерно огромным. Ясурут дал знак, и псы помчались на оленя, отвлекая его взгляд. Король Симеон нацелил копье, пришпорил коня — и устремился на жертву. От удара наконечник глубоко вошел в шею, олень попятился и упал; Доусону на миг показалось, что в глазах мелькнула не столько боль, сколько удивление — смерть, пусть и предсказуемая, все равно оказалась неожиданной. Рука короля Симеона с годами не утратила твердости, глаза глядели по-прежнему зорко: олень умер мгновенно, добивать стрелой не понадобилось. Когда егеря отозвали собак и подняли кулаки, подтверждая смерть животного, толпа разразилась ликующим кличем, в который влился и голос Доусона.

— Кто настиг жертву первым? Кому принадлежит честь? — спросил король, когда егеря кинулись свежевать тушу. — Иссандриан? Или ты, Каллиам?

— Под конец шли вровень, — сказал Иссандриан. — Мы с бароном прискакали одновременно.

Фелдин Маас, скривившись в усмешке, соскочил с коня и отправился осматривать убитых собак.

— Вовсе нет, — бросил Каллиам. — Иссандриан меня обогнал, ему и принадлежит честь.

«И не нужно мне твоих одолжений, даже мелких», — мысленно добавил он.

— Значит, Иссандриана и восславим! — кивнул король Симеон и крикнул во всеуслышание: — Иссандриан!

Охотники отсалютовали — кто сжатым кулаком, кто воздетым мечом. Над толпой полетело имя победителя. Назавтра грядет пир, в очаге Доусона будет жариться оленина, Иссандриану отведут почетное место… У барона перехватило горло.

— Что с тобой? — тихо, чтобы не услышали другие, спросил король.

— Ничего, ваше величество, — пробормотал Доусон. — Ничего.

Часом позже, на пути к замку, барона нагнал Фелдин Маас. С самого падения Ванайев и разгрома маччийского подкрепления Доусон усиленно делал вид, что новости из Вольноградья его не касаются, однако загадка продолжала его мучить.

— Лорд Каллиам! — окликнул Маас и перебросил ему что-то похожее на веточку — обломок рога, красного от собачьей крови. — Невеликая честь лучше, чем никакой, правда? — улыбнулся Маас и, послав лошадь вперед, скрылся с глаз.

— Невеликая честь, — мрачно выдохнул Доусон. Слова тут же превратились в облачка белого пара.

По дороге к замку крупные, рыхлые хлопья снега постепенно превратились в тонкую крупу; сквозь низкие облака, поредевшие и рваные, на востоке проступили горы. В воздухе повеяло дымком, на юге поднялись спиральные башни Остерлингских Урочищ. Камень — гранит и драконий нефрит — сверкал на солнце, увешанные гирляндами зубчатые стены казались великанами, нарядившимися для празднества.

Доусону как хозяину надлежало следить за приготовлением оленины. Хотя вся обязанность сводилась к тому, чтобы полчаса постоять на кухне с веселым видом, барону отчаянно не хотелось смешиваться с толпой слуг и собак, и он, отойдя к широкой каменной лестнице рядом с печами, остановился на площадке неподалеку от разделочных столов. У стен остывали вынутые из жара пироги и хлебы, старая стряпуха втыкала павлиньи перья в свиной рулет, которому придали форму птицы и залили блестящей глазурью. Жаркий воздух полнился ароматом запеченного изюма и жареных цыплят. Егеря внесли тушу, и четверо молодых поваров принялись натирать мясо солью, мятными листьями и сливочным маслом, вырезать оставшиеся железы и жилы. Доусон глядел хмуро: еще недавно олень был так прекрасен и благороден, а теперь…

— Муж мой!

Позади стояла Клара с тем любезным выражением лица, которое обычно принимала в минуты крайнего утомления, грозящего перейти в изможденность. Блестящие глаза и углубившиеся ямочки на щеках ввели бы в заблуждение любого — кроме тех, кто знал ее всю жизнь.

— Жена моя, — откликнулся Доусон, готовый проклясть весь двор за один ее усталый взгляд.

— Можно тебя отвлечь? — Она отступила на шаг, приглашая в дальний зал. Барон закусил губу от досады — не на жену, а на то домашнее бедствие, ради которого его призывают. Он коротко кивнул и шагнул было вслед за Кларой в тихий сумрак относительного уединения, как вдруг его окликнули.

— Вы что-то уронили, милорд.

У лестницы стоял один из младших егерей — молодой, с крепким подбородком и открытым лицом, одетый в геральдические цвета Каллиама. Он протягивал барону окровавленный кусок рога. Слуга, окликающий барона Каллиама, как ребенка, потерявшего игрушку… Доусон нахмурился, руки сами собой сжались в кулаки.

— Как ваше имя? — спросил он, и молодой человек побледнел при одном звуке его голоса.

— Винсен, сэр. Винсен Коу.

— Вы не из моих людей, Винсен Коу. Собирайте вещи, и чтоб к ночи вас здесь не было.

— М-милорд?

— Добиваетесь, чтоб вас высекли? — рявкнул Доусон.

Кухня, шумевшая внизу лестницы, вмиг затихла — все разом взглянули на говорящих и тут же потупили глаза.

— Нет, милорд, — ответил егерь.

Доусон, повернувшись, шагнул в сумрак коридора, Клара не отставала. Она и не думала его укорять — в тени лестницы она прильнула к нему и зашептала почти в самое ухо:

— Симеон, когда вернулся, спросил горячую ванну. Я не стала выгонять всех из синих комнат и велела приготовить дом Андры. У восточного крыла, помнишь? Там гораздо удобнее, и трубы устроены хитроумно, не дают воде охлаждаться.

— Отлично, — кивнул Доусон.

— Я приказала никого не пускать — кроме тебя, конечно. Тебе ведь нужно с ним побеседовать, я знаю.

— Не могу же я нарушить омовение короля!

— Отчего бы нет, милый? Скажи, что я по забывчивости тебя не предупредила. Я упомянула, что после охоты ты предпочитаешь именно те ванны, все очень правдоподобно. Разве что король начнет расспрашивать слуг, и они скажут, что ты пользуешься синими комнатами. Но вызнавать тайком — слишком грубо, не в характере Симеона. Как ты думаешь?

Доусон даже не подозревал, что у него на душе такой тяжкий груз. Был.

— Чем я заслужил такую несравненную жену?

— Ничем, тебе просто повезло, — произнесла Клара со слабой улыбкой, на миг мелькнувшей поверх вежливой маски. — Ступай, пока он не вышел. А о том егере, на которого ты накричал, я позабочусь. Незачем ему было соваться под горячую руку.

Дом Андры стоял внутри замковых стен, рядом с часовней, отдельно от прочих зданий. Циннийская поэтесса, именем которой назвали дом, жила здесь, когда Остерлингские Урочища были резиденцией некоего короля, поощрявшего искусство меньших рас, а Антеей звалось родовое гнездо незначительной аристократической фамилии, до которого пришлось бы скакать целых полдня к северу. Стихи, сложенные Андрой, не пережили минувших столетий, и единственным ее следом в мире оставался небольшой домик, носящий имя поэтессы, с вырезанной в камне надписью у входа — DRACANI SANT DRACAS, — значение которой за давностью позабылось.

Король Симеон лежал в ванне из кованой бронзы, сделанной в форме широкой дартинской руки; длинные пальцы «руки» загибались к ладони и выпускали воду из труб, что были скрыты под самыми когтями. На полочке, устроенной на большом пальце, стояла каменная чаша с мылом, окно из цветного стекла окрашивало теплый воздух в зелено-золотистые тона. У задней стены выстроились слуги — кто с мягкими полотенцами, кто с мечами для защиты королевской особы. Доусон переступил порог, и король поднял взгляд.

— Простите, сир, — произнес Доусон. — Я понятия не имел, что вы здесь.

— Ничего, старина. — Симеон махнул слугам. — Я знал, что захватываю твое убежище. Садись. Побудь в тепле, а как отогрею ноги — уступлю тебе место.

— Благодарю, сир, — кивнул Доусон, садясь на принесенный слугами табурет. — Раз уж так случилось, я бы хотел обсудить кое-что наедине. Это касается Ванайев. Лучше уж услышать от меня, чем от других.

Король выпрямился, и двое мужчин на миг перестали быть властелином и подданным, обратившись вновь в Симеона и Доусона — двух высокородных юношей, полных достоинства и гордости. Нынешнее презрение Доусона к ванайской кампании и ярость из-за судьбы сына, вынужденного служить под командованием Алана Клинна, были общеизвестны, однако сейчас он представил их королю в новом свете, чтобы на фоне гнева и убежденности в своей правоте вернее подойти к признанию. Симеон внимал, слуги с тем же тщанием старались ничего не слышать. На лице короля, таком родном и знакомом, любопытство сменялось удивлением, разочарованием и, наконец, шутливым отчаянием.

— Не трогай Иссандриана и его клику, с огнем играешь. — Король имперской Антеи откинулся на спинку ванны. — И все-таки жаль, что ничего не вышло — у меня заметно поубавилось бы головной боли. Ты знаешь, что такое Эдфордская хартия?

— Что-что?

— Эдфордская хартия. Это такой кусок пергамента, отысканный неким священником в дебрях библиотеки в Севенполе. Там упомянут глава фермерского совета при короле Дюррене Белом. И север, размахивая старинной хартией, требует созвать новый фермерский совет. Любой, чей урожай позволяет сделать взнос, будет иметь право голоса.