Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 78)

Я касаюсь руки Ады, беззвучно прося умолкнуть.

– Думаю, вы уже услышали достаточно для своей статьи, или что вы там пишете, – заявляю я Стефани, кивая на телефон, который она все это время держала в руке, записывая разговор.

Ада негромко чертыхается, сообразив, что предоставила Стефани несколько весьма годных слоганов для заголовка.

– Вы свой кусок урвали, так что можете уходить, – заявляет мама, подходя к Стефани сзади.

– И побыстрее, – добавляет папа.

– Вам тут не место, – вворачивает Мэл, девица с идеальными стрелками.

И все остальные – наши читатели, друзья, родные – объединяются в мощную группу поддержки. Обложенная со всех сторон, Стефани явно чувствует себя неуютно. Из подсобки появляется раскрасневшийся Джош, пытаясь на ходу прояснить обстановку. Узнав детали, он выводит Стефани из магазина через заднюю дверь. А я испытываю приступ горячей любви ко всем, кто пришел сюда сегодня.

Ада оглядывается на меня, проверяя, все ли в порядке, и я старательно киваю.

Наконец, после того как мы пообщались со всеми, кто купил билет, и подписали все подсунутые нам экземпляры «Ошибки», удается улучить минутку, чтобы побыть с друзьями и семьей.

– Девочки мои… – начинает мама, и голос у нее дрожит от нахлынувших эмоций. Она сегодня надела свои лучшие туфли, те самые, шелковые, с бантиками. – Как же я вами горжусь!

– Мы оба гордимся, – смущенно бормочет папа. Может быть, это просто свет так падает, но мне кажется, что глаза у него предательски блестят.

Наши родители были невероятно счастливы, когда обе дочери вернулись живыми, но мне пришлось многое объяснять. Хотя Ада и полиция настаивали на том, чтобы правду о моем несуществующем контракте с издательством не раскрывать никому, даже родителям, я не смогла молчать. И рассказала все и маме, и папе. Конечно, они далеко не сразу сумели простить меня, понять, почему я солгала насчет книги, почему согласилась с планом Джека после похищения. Но родительский гнев вскоре сменился тревогой, поскольку я рассказала остальную часть истории и полиции, так что очень быстро встал вопрос о моей ответственности. Осознание того, что младшая дочь может оказаться за решеткой за изначальное согласие на собственное похищение, затмило всякие обиды.

Полиция так и не смогла установить причастность Джека к смерти Джеффри, зато нашлись доказательства его вины в смерти Ноа: при проверке банковских выписок выяснилось, что за день до инцидента Джек взял машину напрокат. После недолгого расследования оказалось, что эту самую машину позже перегнали в гараж за городом, чтобы заменить разбитое лобовое стекло. Следы краски, найденные на теле Ноа, полностью совпали с образцами с машины, арендованной Джеком. Видимо, этот факт вкупе с моими рассказами, а позже и показаниями Ады и стал причиной того, что в итоге суд проявил снисхождение и я отделалась одним годом условно.

– Как же прекрасно, что мы все собрались здесь сегодня, – добавляет мама.

Я оглядываюсь по сторонам, полностью согласная с ее словами. Джордж, мой приемный дедушка, заметив наши взгляды, приветственно салютует печеньицем. Он самый горячий поклонник книги. Мама улыбается ему в ответ, но в глазах у нее мало радости. Она думает о Кэтрин и Чарли. Я в этом уверена, поскольку и сама жалею, что их нет здесь сегодня. Кэтрин продала дом через неделю после похорон Джека и переехала из Кроссхэвена в Лондон, поближе к сыну. Наша мама обменялась с ней парой электронных писем, но они уже год не разговаривали.

– Перестань себя казнить, Элоди, – сказала мне мама несколько месяцев назад. Мы тогда сажали лаванду у нее возле дома: моя психотерапевт уверяла, что садоводство помогает избавиться от панических атак и повторяющихся воспоминаний, и я много времени проводила, копаясь в родительском саду. – Что сделано, то сделано. Судьба Джека определилась еще в вашем детстве, в тот момент, когда вы встретились на ступеньках «Глицинии». Даже если бы ты отказалась поехать с ним после похищения, он увез бы тебя силой.

Конечно, мама права, но я все равно не могу избавиться от мысли, что ее дружба с Кэтрин обратилась в прах вместе с «Глицинией» в ночь пожара.

Я отправила Кэтрин письмо, но она так и не ответила. Впрочем, я особенно и не ждала ответа: в конце концов, я спалила их летний дом и убила ее сына. Но она должна была узнать, что я сожалею о случившемся. Что я любила Джека и люблю до сих пор. Это мой самый страшный, самый главный секрет. Я лишь однажды упомянула об этом в разговоре с психотерапевтом, но та начала вещать про стокгольмский синдром, и больше я эту тему не поднимала.

– Элоди, милая, ты уверена, что не стоит писать продолжение? – спрашивает мама.

Я отрицательно качаю головой.

– Но ведь писательство – это твоя суть. К тому же подумай о деньгах, которые тебе пообещали, их ведь тоже можно отдать на благотворительность. И помочь многим людям.

– Я помогаю людям, мама. Я работаю в благотворительной организации.

После всего, что случилось, я просто не могла вернуться в маркетинг. Не могла сидеть в офисе и делать вид, будто совсем не изменилась. Жажда общения с людьми, испытавшими то же, что и я, жажда помогать им жгла меня невыносимо, терзала изнутри, и унять ее получилось лишь после того, как меня приняли в Соммерсетский кризисный центр для переживших насилие.

– Я знаю, – отвечает мама. – Но все же не зацикливайся на том, что наговорила эта мерзкая журналистка, или кто она там. Ты должна была написать эту книгу. Люди должны были услышать твою историю. И вырученные деньги помогли совершить немало добра.

Наконец мы с Адой остаемся одни.

– Тебе стоило рассказать родителям о следующей книге, – замечает сестра.

– Нет. И ты тоже ничего не говори.

– Элоди…

– Лучше пусть никто не знает.

Это моя самая большая тайна, и Ада – единственная, кому я решилась доверить свой секрет. Я не хочу быть Элоди Фрей, которая выстроила карьеру писателя на похищении, превратившемся из фальшивого в настоящее. Но все же мама права: писательство – это моя суть. Желание рассказывать истории накрепко вшито в мою личность. Так что я написала еще одну книгу и отправила ее другому агенту, подписавшись «Ноа Ним». Его зеленая ваза стоит у меня на рабочем столе, напоминая о том, что жизнь нужно посвящать любимому делу. Если бы не Ноа, я никогда не решилась бы оставить работу и закончить первую рукопись. Мне повезло быть любимой им. И выпустить книгу под его именем – лучший способ почтить память Ноа. И его любовь.

– Хорошо, – соглашается Ада, – я никому ничего не скажу, даю слово. – Посмотрев на меня поверх бокала с шампанским, она интересуется: – А Джошу ты сообщишь?

– Нет, конечно. С чего такой вопрос?

– Я же вижу, как ты на него смотришь. И как он смотрит на тебя.

Я оглядываюсь через плечо. Джош стоит в противоположном конце зала, о чем‐то беседуя с Кристофером, но смотрит при этом и правда на меня – вернее, смотрел, пока я не обернулась. Мое сердце стучит чуть быстрее. Джош белозубо улыбается, и ямочки у него на щеках становятся чуть заметнее.

– Ну, он славный, – тяну я, не сразу повернувшись обратно. – В футбол играет. На велосипеде ездит. Всем известно, что велосипедисты – славные ребята.

– И ноги у них ничего, – кивает Ада.

Я улыбаюсь.

– Не все мужчины такие, как Джек, – негромко замечает сестра. Меня будто ледяной водой окатывает, всякая расслабленность мигом улетучивается.

– Без сомнения, – говорю я, хотя на самом деле сомнений в этом у меня полно.

– Джош – не Джек, – продолжает Ада. – Он действительно славный. Поверь мне.

Пожалуй, и впрямь стоит поверить сестре, ведь именно она первой раскусила Джека.

– Чтобы чувствовать себя счастливой, не обязательно заводить мужика, – мягко говорит она, – и уж точно не стоит заводить его ради счастья окружающих. Но и вовсе отказываться от любви только потому, что однажды обожглась, тоже не стоит.

Я улыбаюсь в ответ, но улыбка выходит блеклая, как ноябрьская трава.

– Понимаешь, – Ада заправляет мне за ухо прядь, выбившуюся из прически, – любовь – это всегда риск. Ты фактически даешь другому человеку власть уничтожить тебя, и остается лишь уповать, что он не станет этого делать. Но если твоим доверием распоряжаются правильно… – Ада машинально оглядывается на Кристофера, сама, кажется, того не замечая, – у тебя словно вырастают крылья.

Некоторое время я просто сижу и наслаждаюсь продолжающейся вечеринкой, а затем беру один экземпляр «Ошибки», тихонько ухожу в детский отдел, расположенный за стеллажами, и пристраиваюсь на огромном кресле-мешке. Мне нужна минутка тишины.

Кошмары о случившемся еще преследуют меня, но постепенно блекнут, как рассасывающиеся синяки. Все ждут, что я буду ненавидеть Джека. Окружающих напрягает, что во мне нет ненависти. Но Джек был не только убийцей и похитителем. Здесь неуместно деление на черное и белое; скорее речь об оттенках серого, ведь Джек – не мультяшный злодей, а живой человек, ставший таким не от хорошей жизни. Я не оправдываю его, а лишь констатирую факт. Поэтому ненавидеть Джека не получается. Как не получится изменить то, что уже произошло.

Он продолжает сниться мне. Вот мы, еще совсем дети, бежим по холму к маленькому пляжу и с визгом бросаемся в ледяную воду. Вот мы, дурные юнцы, катаемся на раритетном «кадиллаке», и пальцы Джека, сильные и крепкие, как древесные корни, переплетаются с моими. Вот ему двадцать с чем‐то, и он рисует проекты домов, где мы будем жить, когда уедем из Кроссхэвена. В нем всегда обитало две личности, темная и светлая, и надеюсь, со временем я смогу простить их обе.