Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 35)
– Но из-за чего? Что они такого сказали?
Хоть я совершенно не представляю, из-за чего они могли поругаться, меня не оставляет подозрение, что жизнь после этого уже не будет прежней. Я сжимаю пальцы Джека, молчаливо подталкивая его продолжать рассказ. Я хочу услышать ответ.
– Они сказали: мол, какое счастье, что это не Ада пропала.
У меня едва не встают дыбом волосы.
«Какое счастье, что это не Ада пропала».
Джек продолжает что‐то говорить, губы шевелятся, но я ничего не слышу сквозь шум крови в ушах.
«Какое счастье, что это не Ада».
Друг забирает пустой стакан у меня из руки и набирает в него воды из-под крана.
«Какое счастье, что это не Ада».
Он сует стакан мне, но у меня не получается его взять. Руки не слушаются.
Я вовсе не хотела соревноваться с сестрой, но мои родители хорошенько постарались. Они годами взваливали мне на плечи все больше ожиданий. Это ты у нас умница. Это ты должна добиться успеха. Это ты должна больше сделать, большего добиться. А потом Ада вышла замуж за Итана, а я бросила карьеру в Лондоне, и родители ясно дали понять: я проиграла в соревновании. Разочаровала их.
Мои друзья никогда не принимали всерьез мои жалобы о том, что Аду родители любят больше, и наперебой заверяли, что всякий думает, будто брата или сестру любят больше, а на самом деле мама и папа, как и любые родители, любят нас одинаково, потому что все родители любят детей одинаково. У них может быть любимый цвет, любимое время года, но не бывает любимого ребенка. Тот, у кого нет собственных детей, даже представить не может, что такое возможно. Понятно, что ни один родитель не сумеет ответить на вопрос, кого из детей он бросится спасать первым в случае смертельной опасности. Но мои родители, судя по всему, точно знают, кто у них любимый ребенок. Им даже вопросов об опасности не задавали, а они свой выбор уже сделали.
Джек был прав: первенца всегда любят больше.
– Элоди? – Джек убирает мне от лица свесившиеся волосы. – Прости, мне не стоило рассказывать.
– Все в порядке.
– Мне было очень неприятно слушать, как ты их жалеешь, когда они такого наговорили. Я просил Мередит надеть что‐нибудь черное, приглушенное, это было бы уместно, но им с Адой захотелось ярких цветов. Кричащих. – Он фыркает, морщась от одних воспоминаний. – Ты в курсе, что вечеринку в честь беременности Руби никто отменять и не думает? Они только о ней и говорят. Ну да, они за тебя переживают, но и вполовину не так сильно, как я ожидал. Так что им не так уж и повредят еще несколько дней без тебя. Может быть, если поиски затянутся, они наконец‐то проникнутся ситуацией.
Я в ярости, и это куда приятнее, чем ощущать себя нелюбимой и сломленной. Забрав стакан у Джека, я заявляю:
– Ты прав. Пусть катятся к черту, – и одним глотком выпиваю обжигающий виски.
Весь остаток дня и до поздней ночи Джек изо всех сил пытается поднять мне настроение, но я как жена Пигмалиона, вырезанная из слоновой кости. Абсолютно безжизненная. Джек говорит, что я любима. Старательно убеждает в этом, но мои уши – две закрытые раковины, не способные слышать. Тогда он вытаскивает с чердака старый проигрыватель, принадлежавший Кэтрин, и виниловые пластинки. Устроившись на ковре в гостиной, мы пьем вино и слушаем музыку нашей юности. Джек пытается создать атмосферу тех времен, когда все было гораздо проще, когда мы не изображали похищение, не прятались от полиции. Слушая, как
Я понимаю, что вот-вот расплачусь.
Джек гладит меня по волосам, и я опускаю веки, чтобы не дать воли слезам.
После смерти Ноа Джек остался единственным во всем мире, кто по-настоящему меня любит.
Эта мысль накатывает, а затем исчезает, одновременно утешая и огорчая еще больше.
Глава двадцать шестая
Двадцать пятый день после исчезновения
После телеобращения наша жизнь стала
Чаще всего люди пишут о том, что они мысленно поддерживают нас и молятся о благополучном исходе поисков; пара человек поведала, что у них тоже пропали родные; несколько записок пришло от психов, которым нравится врать, что они якобы держат тебя на чердаке, закованную в цепи. Такие послания я передаю в полицию. Странно думать, что одно из них может оказаться чистосердечным признанием от твоего настоящего похитителя, а я его держала в руке.
Несколько недель мне никак не удавалось заставить маму вернуться из выдуманного мира и признать, что тебя похитили, но теперь, когда она все‐таки посмотрела правде в глаза, мне начинает казаться, что лучше бы она и дальше жила в своих фантазиях. Теперь она постоянно плачет, выносит всем мозг и без конца читает в интернете статьи о пропавших людях, а потом начинает их пересказывать – к месту и не к месту.
Пару дней назад мы заглянули к Кэтрин на чай с пирогом. И мама неожиданно выдала:
– В Великобритании каждый год пропадает около ста тысяч человек.
– Господи, – охнула Кэтрин, и в гостиной повисла гнетущая тишина.
И я вот о чем подумала: это ведь огромное количество. Пропадающие люди – как заколки-«невидимки», постоянно куда‐то неожиданно деваются, а вот куда именно?
Когда я вчера забежала к родителям, мама сообщила:
– Знаешь, а людьми в качестве сексуальных рабов торгуют не только в других странах, у нас такое тоже происходит.
Папа теперь по вечерам уходит надолго гулять. Говорит, ему так лучше думается, а я уверена, что он ищет тебя. Он тут как‐то пришел ко мне домой вечером, принес ящик с инструментами и начал чинить всякие вещи, которые на самом деле чинить вовсе не требовалось.
– Я заказал для тебя уличный сенсорный фонарь, – заявил он.
– У меня есть.
– Этот лучше. Ярче.
– Мне не нужен такой яркий.
– Его завтра привезут.
– Вовсе не стоило.
– У тебя собственное жилье, а не съемное. В чем проблема?
– Никаких проблем, просто…
– Вот и дай мне прикрутить чертов фонарь, ладно?
Я посмотрела на папу и в очередной раз подумала о том, как он постарел после твоего исчезновения. В детстве я считала, что его даже автобус сбить не сможет. И детская вера в папину неуязвимость так никуда и не делась – до сего дня, когда мне начало казаться, что его даже ветер переломит. Папа у нас практичный и воли эмоциям не дает; если я в кого и уродилась в нашей семье, то в него. Если бы мы с тобой поменялись местами, если бы он пришел поздно вечером не к моей двери, а к твоей, горя отчаянным желанием хоть что‐нибудь сделать, хоть что‐нибудь исправить, ты бы крепко обняла его и целовала бы до тех пор, пока он не начнет ворчать и шутливо отпихивать тебя. Но я не ты, а тебя здесь нет.
– Хорошо, – ответила я. – Значит, придешь завтра и прикрутишь.
Он кивнул.
– А я… м-м-м, приготовлю что‐нибудь поесть к твоему приходу, ладно?
Еще один короткий кивок. Вот так мы и справляемся. Он прикручивает лампочки, я готовлю обеды.
А на следующее утро, когда я пошла в супермаркет закупиться продуктами перед папиным приходом, меня одиннадцать раз по дороге остановили люди, узнавшие меня в лицо. Одиннадцать. Когда я из «мисс Фрей» стала «миссис Арчер», это был мой сознательный выбор. А вот в «сестру той пропавшей женщины» я превратилась безо всякого на то желания.
Как и в случае с письмами, цели у любопытных были разные: некоторым хотелось узнать сенсационные подробности, поэтому они подходили совсем близко и заговорщическим шепотом уточняли, нет ли новостей. Другие сочувственно кивали и поддерживающе улыбались, заверяя, что мысленно они с нами. А вот кликуш всяких переносить очень трудно: когда тетки средних лет в слезах и соплях налетают на меня с объятиями и начинают завывать, как им жаль и как это все ужасно, я становлюсь жесткой, как гладильная доска. И похоже, их заметно озадачивает и разочаровывает, что я не желаю рыдать вместе с ними. В общем, я решила, что продукты теперь буду заказывать на дом через интернет.
К тому моменту, когда наконец приехали родители, я успела заварить чай и разложить печенье. Мама очень любит шоколадное печенье из «Вайтроуз», которое я обычно покупаю для гостей. А папа, как обычно, поворчал, что в «Лидле» можно купить точно такое же, только в разы дешевле, но все равно достал из коробки три штучки и положил себе на блюдце.
Он еще даже не успел достать шуруповерт, когда в дверь постучали: Кристофер и детектив Риттер принесли дурные вести. Тот нарисованный по описанию портрет, распространявшийся по всем каналам, помог напасть на след преступника. Кто‐то заметил мужика возле собственного дома и вызвал полицию.
И на этот раз сталкер не успел убежать. Им оказался разнорабочий по имени Дэвид Тейлор, сорока одного года от роду. Джек – единственный из нас всех, кто видел этого Тейлора вблизи, так что сегодня утром его вызвали в участок для опознания.
Мама опять заблеяла, как овечка, потерявшая ягненка: