Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 164)

Я заливался безудержным смехом. Эта история, этот сюжет были столь восхитительно нелепы и одновременно столь безупречно логичны… Это было так… так… по-диккенсовски.

– Именно из-за фантазии об этом выдуманном неуловимом преступнике, Друде, Филд в конечном счете лишился работы и пенсии, – сказал Диккенс. – У инспектора Чарльза Фредерика Филда просто в голове не укладывалось, что чудовищные преступления, о которых он узнавал ежедневно на протяжении многих лет службы, могут быть столь случайными… столь бессмысленными. В его уме, приходившем во все сильнейшее расстройство, постепенно складывалось представление, что за всеми этими ужасами и страданиями должен стоять один-единственный гениальный преступник. Один-единственный злодей, всемогущая Немезида преступного мира. Противник, достойный великого инспектора Чарльза Фредерика Филда. Противник, обладающий не вполне человеческой природой, чья поимка – произведенная инспектором Чарльзом Фредериком Филдом, разумеется, – положит конец бесконечным сериям зверских убийств, творившихся в городе.

– То есть вы говорите, – сказал я, – что наш общий знакомый, уважаемый отставной начальник сыскного отдела Чарльз Фредерик Филд, был безумен.

– Совершенно безумен, – кивнул Диккенс. – В течение многих лет. Навязчивая идея превратилась у него в наваждение, наваждение в фантазию, а фантазия в кошмар, от которого он уже никогда не очнулся.

– Все это очень складно, Чарльз, – мягко промолвил я. У меня даже сердцебиение не участилось от столь явного вздора. – Но вы забываете о других людях, видевших Друда.

– О каких «других» вы говорите? – тихо осведомился он. – Помимо вас, обманутого мной, моими садовниками и своими гипнотическими галлюцинациями, дорогой Уилки, я не знаю ни одного человека, кто когда-либо верил в существование Друда, – за исключением, возможно, сына Филда.

– Сына?

– У него был внебрачный сын от одной молодой женщины, состоявшей с ним в связи несколько лет. Она уроженка Вест-Индии, жила неподалеку от притона Опиумной Сэл, хорошо нам знакомого – вам лучше, чем мне, полагаю. Жена инспектора так никогда и не узнала ни об этой женщине – она умерла вскоре после рождения ребенка, вероятно, от передозировки опиума, – ни о мальчике, но Филд не оставил сына: отдал его на воспитание в хорошую семью подальше от портовых кварталов, потом отправил в престижную частную школу, а потом в Кембридж – во всяком случае, я так слышал.

– А как звали мальчика? – спросил я.

Во рту у меня вдруг пересохло. Я пожалел, что не взял с собой воды вместо лауданума.

– Кажется, Реджинальд, – сказал Диккенс. – Я наводил о нем справки в прошлом году, но молодой человек куда-то пропал после смерти своего отца. Возможно, уехал в Австралию.

– От чего, по-вашему, умер инспектор Филд, Чарльз?

– От сердечного приступа. Как и сообщалось в газетах. Мы с вами уже обсуждали это.

Я соскользнул с камня и встал на ноги, затекшие от долгого сидения в одной позе. Не стесняясь Диккенса, я отхлебнул изрядный глоток из своей фляжки.

– Мне пора возвращаться, – хрипло проговорил я.

– Но вы ведь останетесь на ужин? Ваш брат и Кейти приехали на уик-энд. Скоро прибудут Перси Фицджеральд с женой и…

– Нет, – перебил я. – Я должен вернуться в город. Мне надо работать. Надо закончить «Мужа и жену».

Диккенсу пришлось опереться на палку, чтобы подняться с камня. Было видно, что левая нога у него страшно болит, хотя он старался не показывать этого. Он вынул из жилетного кармана часы с цепочкой.

– Позвольте мне загипнотизировать вас, Уилки. Прямо сейчас.

Я отступил от него на шаг. Мой смех прозвучал испуганно даже для моего собственного слуха.

– Вы, верно, шутите.

– Я серьезен как никогда, дорогой друг. Когда я загипнотизировал вас в июне шестьдесят пятого, мне даже в голову не приходило, что период постгипнотических галлюцинаций будет – и вообще может – продолжаться столь длительное время. Я недооценил как силу опиумного воздействия, так и силу писательского воображения.

– Я не желаю играть в эти дурацкие игры, – отрезал я.

– Мне уже давно следовало сделать это. – Диккенс тоже говорил хриплым, словно от подступивших к горлу слез, голосом. – Если вы помните, дорогой Уилки, я не раз пытался снова загипнотизировать вас – чтобы устранить внушенные представления и пробудить вас от бесконечного сна, создаваемого вашим воображением. Я даже пробовал научить Кэролайн, как загипнотизировать вас, дабы затем произнести командное кодовое слово, которое я внедрил в ваше подсознание. Услышав данное ключевое слово в состоянии месмерического транса, вы наконец очнетесь от своего затянувшегося сна.

– И что это за командное… кодовое слово? – спросил я.

– «Невообразимо», – ответил Диккенс. – Я нарочно выбрал нерасхожее слово, какое вы слышите далеко не каждый день. Но чтобы оно сработало, вы непременно должны находиться в гипнотическом трансе.

– «Невообразимо», – повторил я. – Слово, неоднократно произнесенное вами в день Стейплхерстской катастрофы, насколько я помню.

– Да, я действительно многажды повторил его тогда, – подтвердил Диккенс. – То была реакция на ужас происходящего.

– Думаю, это вы сумасшедший, Чарльз.

Он потряс головой. И он плакал. Неподражаемый плакал посреди зеленого поля, залитого солнечным светом.

– Я не надеюсь на ваше прощение, Уилки, но ради Бога – ради себя самого – позвольте мне сейчас подвергнуть вас магнетическому воздействию и освободить от проклятия, мной ненароком на вас наложенного. Пока не стало слишком поздно!

Он шагнул ко мне – обе руки подняты, зажатые в правой часы ярко блестят на солнце, – и я отступил на два шага. Я мог только гадать, что за игру он ведет, и все догадки были весьма туманными.

Инспектор Филд однажды назвал все происходящее трехсторонней игрой между ним самим, Друдом и Диккенсом. Теперь я занял место инспектора в этой совершенно реальной трехсторонней игре не на жизнь, а на смерть.

– Вы действительно хотите загипнотизировать меня, Чарльз? – спросил я дружелюбным, рассудительным голосом.

– Я должен, Уилки. Только так я смогу начать заглаживать вину за самую жестокую шутку, сыгранную мной в жизни, пусть и неумышленно.

– Не сейчас, – сказал я, отступив от него еще на шаг, но выставив перед собой ладони в успокоительной манере. – Сейчас я слишком взбудоражен и возбужден, чтобы все толком получилось. Но вот в среду вечером…

– В среду вечером? – переспросил Диккенс. Внезапно он уставился на меня с потерянным, оглушенным видом – так выглядит профессиональный боксер, который много раундов подряд выкладывался сверх своих возможностей, но по-прежнему держится на ногах, хотя уже не в состоянии защититься от ударов противника. – А что у нас в среду вечером, Уилки?

– Секретная вылазка, вы согласились меня сопровождать, – мягко промолвил я. Подступив ближе, я вынул часы у него из руки – они здорово нагрелись на солнце – и засунул в его жилетный карман. – Вы согласились отправиться со мной в небольшую экспедицию, и я пообещал, что в ее ходе мы с вами раскроем по меньшей мере две тайны. Помните, как мы ездили обследовать дом с призраками в Честнате?

– В Честнате… – повторил Диккенс. – Вы с Уиллсом поехали вперед в экипаже. А мы с Джоном Холлингсхедом шли до деревни пешком.

– Шестнадцать миль, если мне не изменяет память, – сказал я, похлопывая его по плечу. – Давно это было. – Диккенс вдруг показался мне безнадежно дряхлым стариком.

– Но мы не обнаружили там никаких призраков, Уилки.

– Да, но мы замечательно провели время, правда? Повеселились на славу. Так будет и вечером в ближайшую среду, восьмого июня. Только вы не должны никому говорить, что собираетесь со мной куда-то.

Мы уже двинулись в обратный путь, Диккенс шел с трудом, тяжело хромая. Но после последних моих слов он внезапно остановился и посмотрел на меня.

– Я отправлюсь с вами в эту… экспедицию… если вы пообещаете, друг мой… если сейчас пообещаете и дадите слово чести… что позволите мне первым делом загипнотизировать вас в среду вечером. Загипнотизировать и освободить от жестокой иллюзии, которую я навязал вам по самонадеянности и недомыслию.

– Обещаю, Чарльз, – сказал я. И добавил, когда он не отвел от меня пристального взгляда: – При нашей следующей встрече вы перво-наперво попробуете загипнотизировать меня, а я всячески постараюсь помочь вам в вашей попытке. Вы произнесете ваше магическое слово… «невообразимо»… к полному своему удовлетворению, и мы посмотрим, что из этого выйдет. Даю вам слово чести.

Диккенс промычал что-то неразборчивое, и мы медленно поковыляли дальше.

Я покидал шале в обществе средних лет мужчины, исполненного чувства вины, творческой энергии и жажды жизни. Я возвращался туда в обществе умирающего инвалида.

– Уилки, – пролепетал он, когда мы вступили под сень деревьев. – Я вам когда-нибудь рассказывал про вишни?

– Про вишни? Нет, Чарльз, не припомню такого. – Я прислушивался к сбивчивому старческому бормотанью, но ни на миг не сбавлял шага, чтобы Диккенс продолжал ковылять с прежней скоростью, выбиваясь из сил. – Расскажите мне про вишни.

– Давным-давно, когда я был трудным лондонским подростком… должно быть, уже после той ужасной фабрики ваксы… да, точно, после фабрики ваксы… – Он слабо дотронулся до моей руки. – Напомните мне как-нибудь, чтобы я рассказал вам про фабрику ваксы, дорогой Уилки. Я никогда никому не рассказывал про фабрику ваксы, где работал в детстве, хотя ничего ужаснее я в жизни… – Похоже, он потерял нить повествования.