Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 124)
Я несколько раз моргнул и поставил бокал на стол. В кабинку торопливо вошли Генри и два официанта с первым блюдом. Следом появился сомелье с первой бутылкой – Диккенс попробовал вино и кивнул, – а потом суетливо мельтешащие черные фалды и туго накрахмаленные белые воротнички скрылись прочь. Когда мы остались одни, я сказал:
– Должен вам заметить, что весь город обсуждает мою мисс Клак и главы, где она выступает в качестве рассказчицы. Один человек в моем клубе недавно сказал, что не смеялся так со времени выхода в свет «Пиквикских записок».
Диккенс прищурился.
– Сравнивать мисс Клак с Сэмом Уэллером или любым другим персонажем «Пиквикских записок» – все равно что сравнивать дряхлого хромого мула с породистой лошадью. Все персонажи «Пиквика» – как вам скажут несколько поколений читателей, коли вы потрудитесь спросить, – выписаны с любовью и твердой рукой. А мисс Клак – просто злая карикатура, вырезанная из дрянного дешевого картона. Подобных «мисс клак» не существует ни на Земле, ни на любой другой планете, сотворенной душевно здоровым Творцом.
– Ваша миссис Джеллибай из «Холодного дома»… – начал я.
Диккенс вскинул ладонь.
– Избавьте нас от сравнений с миссис Джеллибай. Они совершенно неуместны. Совершенно неуместны.
Я уставился в свою тарелку.
– И еще этот ваш Эзра Дженнингс, который вдруг возникает ниоткуда, чтобы решить все загадки в последних главах, – продолжал Диккенс бесстрастным, ровным и неумолимым голосом, похожим на гудение землеройных машин, прокладывающих тоннели под Флит-стрит.
– А что неладно с Эзрой Дженнингсом? По единодушному мнению читателей, он весьма очаровательный персонаж.
– Очаровательный. – Диккенс жутковато улыбнулся. – И очень знакомый.
– Что вы имеете в виду?
– Вы думаете, я его не помню?
– Я не понимаю, о чем вы говорите, Чарльз.
– Я говорю о помощнике врача, встреченном нами во время нашего северного пешего похода в сентябре пятьдесят седьмого года – господи, почти одиннадцать лет назад! – когда мы поднялись на Кэррик-Фелл, а вы поскользнулись и растянули лодыжку и мне пришлось тащить вас с горы на руках, а потом везти на повозке в ближайшую деревню, где местный врач перевязал вам ногу. У его помощника были именно такие пегие волосы и смуглая кожа, какими вы наградили ваше чудовище по имени Эзра Дженнингс.
– Но разве мы пишем наших персонажей не с натуры? – спросил я. Я сам услышал жалобные нотки в своем голосе, и меня всего передернуло.
Диккенс тряхнул головой.
– С натуры, конечно. Но не могли же вы запамятовать, что мы с вами уже вывели вашего Эзру Дженнингса в образе «мистера Лорна», пеговолосого помощника доктора Спедди в нашей совместной повести «Ленивое путешествие двух досужих подмастерьев», опубликованной в рождественском номере журнала в том же самом году.
– Не вижу между ними никакого сходства, – холодно промолвил я.
– Правда? Очень странно. История мистера Лорна – покойника, оживающего в номере доктора Спедди в переполненной гостинице, – занимает значительную часть той довольно проходной повестушки. То же трагическое прошлое. То же задумчиво-отстраненное выражение лица, та же манера речи. Такие же пегие волосы и смуглая кожа. Я отчетливо помню, как мы писали сцены с ним.
– Эзра Дженнингс и мистер Лорн – два совершенно разных персонажа, – решительно заявил я.
Диккенс кивнул.
– По природе они, безусловно, разные. Мистер Лорн – человек с характером и трагическим прошлым. А ваш Эзра Дженнингс – самый омерзительный и сомнительный персонаж из всех телесно и душевно нездоровых героев, каких вы создали в погоне за сенсационностью.
– В каком смысле «сомнительный», можно поинтересоваться?
– Можно, и я вам отвечу, милейший Уилки. Эзра Дженнингс – помимо того, что он является опиоманом самого худшего пошиба, каковой чертой вы наделили очень многих своих персонажей, старина, – обнаруживает все признаки полового извращения.
– Полового извращения? – Я уже несколько минут назад поднял над тарелкой вилку с подцепленным на нее куском пищи, но так еще и не донес ее до рта.
– Если говорить без обиняков, – мягко произнес Диккенс, – всем читателям «Лунного камня» совершенно ясно, что Эзра Дженнингс – содомит.
Я неподвижно застыл с поднятой вилкой и открытым ртом.
– Чушь! – наконец выпалил я. – Я не подразумевал ничего подобного!
Или все-таки подразумевал? Я осознал, что почти все главы с участием Эзры Дженнингса, как и главы с мисс Клак, написал Второй Уилки, пока я пытался диктовать, глубоко одурманенный лауданумом и морфием.
– И ваши так называемые Трясучие пески… – начал Диккенс.
– Зыбучие пески, – поправил я.
– Как вам угодно. Таковых просто не существует, должен вам заметить.
Вот здесь я поймал его. Здесь
– Вы заблуждаетесь, – сказал я, возвысив голос. – Любой яхтсмен вроде меня знает о таком явлении. В дельте Темзы, в девяти милях к северу от Херн-Бэй, есть отмель, в точности похожая на мои Зыбучие пески.
– Таких песков нет нигде на йоркширском побережье, – уточнил Диккенс. Я осознал, что он спокойно нарезает и поглощает свою порцию мяса. – Это известно любому, кто бывал в Йоркшире. Или хотя бы читал про Йоркшир.
Я открыл рот, собираясь ответить – ответить язвительно, – но не нашел слов. Именно в этот момент я вспомнил про заряженный револьвер в саквояже, стоящем на сиденье рядом со мной.
– И многие считают – как считаем мы с Уиллсом, – что сцена, где ваши Зыбучие пески начинают колебаться, тоже весьма непристойна.
– Бога ради, Диккенс, да что же непристойного может усмотреть умственно здоровый человек в описании простой отмели, обычного участка берега, песчаного плывуна?
– Возможно, дело в авторском выборе языка и намеках, – сказал Диккенс. – Я цитирую по памяти и привожу выражение вашей несчастной, обреченной мисс Спирман: «Коричневое тело песков медленно приподнялось, а потом содрогнулось и мелко задрожало». Коричневое
Я снова лишился дара речи и ошеломленно уставился на него с разинутым ртом.
– Но именно развязка истории, ваша долгожданная разгадка восхитительной тайны, показалась мне верхом натужной надуманности, дружище, – продолжал Диккенс.
Я понял, что он никогда не умолкнет. Мне представилось, как несколько дюжин посетителей ресторации, сидящих в других кабинках и главном зале, сейчас прекратили жевать и изумленно слушают, стараясь не пропустить ни единого слова.
– Неужто вы и вправду верите, – неумолимо продолжал Диккенс, – или рассчитываете, что мы, читатели, поверим, будто под воздействием нескольких капель опиума, растворенных в бокале вина, человек способен встать во сне, войти в спальню своей невесты – нарушение приличий, делающее сцену почти непристойной, – порыться в ее шкапчике с личными вещами, похитить и перепрятать алмаз – а наутро ничегошеньки не помнить?
– Я уверен, что такое возможно, – ледяным тоном произнес я.
– Да ну? Как вы можете быть уверены в столь вопиющей несуразности, дружище?
– Все особенности поведения человека, находящегося под влиянием лауданума, чистого опиума или других наркотиков, я тщательно исследовал на собственном опыте, прежде чем взяться за перо.
Тут Диккенс рассмеялся. Громким, непринужденным, жестоким смехом, продолжавшимся слишком долго.
Я резко встал, швырнул на стол салфетку и открыл свой саквояж. Огромный револьвер лежал там на дне, под свернутыми в трубку гранками и остатками закуски. Я захлопнул саквояж и стремительно вышел прочь, едва не забыв шляпу и трость в спешке. Я услышал, как за моей спиной Генри вбегает в нашу кабинку с вопросом, нет ли у «мистера Диккенса» еще каких пожеланий в части еды и обслуживания.
В трех кварталах от ресторации Верея я остановился, все еще тяжело дыша, все еще крепко стискивая трость, точно молот, все еще не замечая проезжающих мимо экипажей, людских потоков, текущих по тротуарам в этот погожий июньский вечер, и даже «ночных бабочек», наблюдающих за мной из затененного переулка на противоположной стороне улицы.
– Черт побери! – выкрикнул я, испугав двух дам, проходивших мимо в обществе сутулого пожилого джентльмена. – Черт побери!
Я круто развернулся и бегом бросился обратно к ресторации. На сей раз все разговоры действительно смолкли, когда я стремглав пронесся через главную залу к недавно покинутой мной кабинке и рывком раздвинул портьеры.
Диккенс уже ушел, разумеется. И я упустил свой последний шанс наведаться вместе с ним в логово Друда в 1868 году.
Глава 36
В июле мой брат по состоянию здоровья длительное время провел в Гэдсхилле. Чарли мучался ужасными желудочными спазмами, сопровождавшимися безудержной рвотой. Кейти по-прежнему предпочитала ухаживать за больным мужем в отцовском доме, а не в своем лондонском. (Подозреваю также, что она предпочитала проживать в Гэдсхилле, поскольку там ее саму обслуживали слуги.)
В день, о котором пойдет речь, Чарли чувствовал себя несколько лучше прежнего и сидел в библиотеке, разговаривая с другим Чарли – сыном Диккенса, – корпевшим там над какой-то работой. (Кажется, я еще не упоминал, дорогой читатель, что в мае мой редактор и неутомимый заместитель Чарльза Диккенса в «Круглом годе» Уильям Генри Уиллс умудрился упасть с лошади во время охоты и сильно разбил голову. Уиллс уже вполне оправился после травмы, но говорил, что по-прежнему постоянно слышит хлопанье дверей. Данное обстоятельство мешало ему исправно выполнять обязанности редактора, а тем паче администратора, бухгалтера, импресарио и даже преданного слуги Диккенса, и потому Неподражаемый – в мае обратившийся ко мне с письменной просьбой вернуться в редакцию журнала, но не получивший положительного ответа – поручил своему довольно никчемному и бесталанному сыну Чарльзу взять на себя хотя бы малую часть многочисленных обязанностей Уиллса, а всеми прочими занялся он сам, Диккенс. В результате сын стал отвечать на письма в конторе и дома, но даже такое нехитрое дело потребовало запредельного напряжения слабых умственных способностей Чарльза Диккенса-младшего.)