Ден Гудвин – Между льдом и собой другим: хроника выживания разума (страница 12)

Продрогший, он забрался в спальник и, дрожа всем телом, всё же заставил карандаш танцевать по страницам блокнота.

День 8

Вспомнил, как это — быть живым вне пещеры. Ветер, солнце, шум океана, смех детей, спокойствие гор и дыхание друга рядом. Эти воспоминания — не просто картинки прошлого. Это топливо. Это якорь, который держит меня здесь, в этой ледяной тишине.

Пусть тело устало, пусть лед суров, но память о том, что есть мир за пределами этого плена, — даёт мне силы рубить дальше. Потому что, пока я помню — я живу. Иду. Бьюсь. Жду свободы.

Так устал, что отключился в своем ледяном забое.

Нужно заканчивать работу раньше, поберечь батареи и спать чуть больше. После ужина теперь буду работать по самочувствию.

Фрол погрузился в сон — без снов, без надежд — просто забвение.

День 9. ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ - ДРУГАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

На девятый день во время завтрака он услышал звук вертолёта.

Сначала не поверил. Подумал — мерещится. Прекратил мешать овсянку, замер. Звук нарастал — рваный, дробный, как пульс надежды. Этот гул вошел в кости раньше, чем в уши: ледяные стены туннеля мелко задрожали, и с потолка посыпалась тонкая, как пудра, пыль. Фрол выскочил из спального мешка, сбил кружку с кофе, расплескав его на ледяную стену. Темное пятно на белом льду пульсировало перед глазами, вторя бешеному стуку сердца. Он больше не принадлежал этой пещере.

Прислушался. Да, точно — вертолёт. Где-то над ним. Он заорал. Хрипло, отчаянно: — Эй! Здесь! Я здесь!

Метнулся к узкому ледяному коридору, вылез на столько, на сколько мог. Вскинул руку с фонариком, мигал им в сторону, где звук был ближе. Не было видно ничего — только свет сквозь лёд и синева неба над промёрзшей аркой. Он орал, пока не сорвал голос. Стучал ледорубом о лёд, как сумасшедший, надеясь, что вибрации уйдут вверх.

А потом звук начал отдаляться. Вихрь надежды ещё секунд тридцать жужжал в ушах, пока не растворился совсем. Тишинане просто вернулась — онаобрушилась на него, как повторная лавина, только на этот раз она была абсолютно пустой. Сознание на миг стало глухим, неспособным принять происходящее.

Он медленно сел на пол, как подрезанный. А потом пришло то самое чувство. Не страх, не боль — апатия. Глухая, вязкая, как болото. В этой пустоте он увидел Любу. Она сидела на полу, босиком, расчесывала волосы и напевала что-то себе под нос — негромко, мягко. А рядом, притулившись, сын складывал из кубиков мост, а дочка укутывала плюшевого слоника в пелёнку.

Он не помнил, говорил ли ей, как сильно любит. Просто, впрямую, без шуток, без обиняков. Слишком много всего было важнее — работа, сборы, планы, инструкторская. Всё откладывал. А сейчас…

— Люба… — прошептал он, и это имя дрожало на губах, как последний выдох, который он боялся отпустить в холодную пустоту. — Прости.

Он не мог заставить себя подняться. Тело превратилось в чужой, бесполезный груз. Зачем? Каждый удар ледорубом теперь казался не актом спасения, а бессмысленным ритуалом перед концом. Он чувствовал себя насекомым, заживо замурованным в янтаре: мир смотрит сквозь тебя, любуется чистотой льда, но не видит твоей агонии.Жалость к себе накрыла его теплой, удушливой волной. Он вспоминал, как вечно куда-то спешил. Работа, чужие жизни, которые он спасал на склонах, инструктажи, бесконечные сборы… А Люба всегда была «потом». Любовь была фоном, чем-то само собой разумеющимся, как воздух, который замечаешь, только когда начинаешь задыхаться.Теперь он отчетливо видел её руки, пахнущие домом, и понимал: он сам, по своей воле, променял эти руки на этот ледяной гроб. Из-за своей гордыни, из-за уверенности в собственной неуязвимости.

Вот и всё. Ни прощальных слов, ни свидетелей. Просто изможденный человек в грязном термобелье, забившийся в угол под миллионами тонн равнодушного снега. Исчезновение — это не вспышка, это долгое, тягучее превращение в мертвую тишину.

Он лег в спальник, даже не разуваясь. Глаза застыли. Грани льда медленно поплыли, смешиваясь в мутную серую взвесь, в которой тонули последние связные мысли.

В этом оцепенении было даже какое-то извращенное облегчение: больше не нужно бороться. Можно просто стать частью этого льда. Перестать быть Фролом Сугробовым — сложным, виноватым, любящим — и превратиться в крохотное органическое пятнышко, застывшее внутри монолита. В немую частицу камня и снега. Его дыхание стало совсем тихим. Он почти перестал принадлежать себе, растворяясь в этом сером, неподвижном забытьи, где нет ни надежды, ни боли — только бесконечный, соленый привкус слез и вечный холод.

Хруст.

Этот звук прошил его насквозь, вырвав из вязкого забытья. Фрол не шевельнулся — он перестал дышать, боясь, что это галлюцинация умирающего мозга. Но звук повторился. Сначала едва уловимый, почти призрачный, а затем — явственный, сухой.

Кто-то шёл прямо над ним.

Один, второй, третий… Несколько пар ног. Сомнений больше не было: это не ветер и не оседающий снег. Это были люди.

Фрол резко сел, как будто через него пропустили ток. Сердце заколотилось в висках триумфальным маршем. Весь мир, секунду назад казавшийся могилой, вдруг наполнился смыслом. Они здесь!

— Эй! — выкрикнул он, иголос, до этого сорванный,вдруг обрел невероятную, безумную силу.

— Я здесь! Под вами! Я снизу!

Он вскакивает и начинает исступленно молотить ледорубом в свод, чередуя удары по звонкому льду и глухому, твердому камню скалы. Сталь высекала искры и крошево, посылая вибрацию вверх, сквозь породу.

Каждый удар — это салют. Каждый крик — уверенность. — Сюда! Сюда! Я здесь, внизу!

Сверху послышались голоса. Мужские. Обычные, спокойные. Голоса людей, которые знают свое дело. Фрол чуть не засмеялся от облегчения. Он слышал каждое слово, каждую интонацию — для него это была самая прекрасная музыка на свете.— Сюда полосу делай. — Щуп держи ровно, тык-тык — и шаг. — Ща я тут пройду, ты за мной.

Фрол не просто кричал — он ликовал. — ЭЭЭЙ!!! ЖИВОЙ!!! ААААА!!!

Он слышал, как щуп протыкает наст. Каждый удар стального стержня о лед он встречал с восторгом. Он был уверен: сейчас сталь прошьет свод, он схватится за этот наконечник, и кошмар закончится.Но щуп проходил мимо. Снова и снова.

— Прошли, — вдруг донёсся голос сверху. — Чисто. Пусто тут. Пошли дальше, мужики, здесь ловить нечего.

Этот обыденный голос ударил Фрола сильнее, чем лавина. В этот миг до него дошло страшное, ледяное осознание: они ищут его в теле лавины. Они работают щупами по мягкому насту, выискивая податливую пустоту или сопротивление ткани. Но он был глубже. Он был за броней из льда и скалы, которую их стальные спицы принимали за «материк», за мертвый фундамент горы.

Для них он был рельефом. Щуп раз за разом вонзался в снег над его головой и с коротким металлическим лязгом вставал намертво. Спасатель наверху чувствовал лишь привычное сопротивление: щуп «взял материк». Для него это был предел — граница поиска, за которой начиналась мертвая плоть горы. Ему и в голову не могло прийти, что это дно — всего лишь тонкий ледяной панцирь, под которым Фрол ломает ногти о камень, пытаясь докричаться до мира.

Для них он стал «квадратом», «монолитом», статистикой. Они не просто уходили — они уносили с собой его право числиться среди живых. В голове стало странно пусто, как после сильного удара.

Шаги стали удаляться, размеренно и равнодушно, пока окончательно не растворились в свисте ветра.

Фрол опустил руки. Сначала просто сел. Потом обмяк. Его дыхание рвалось с хрипом, но уже без крика — как у зверя, которого долго били.

Губы шевелились:

— Я же… я ведь здесь… я…

Слова неслись в никуда, как пар от дыхания, исчезая.

Он лёг обратно на коврик, натянул спальник до подбородка. Смотрел в потолок, и свод казался теперь чужим, враждебным. Он чувствовал, как внутри что-то ломается — не с хрустом, не резко, а медленно, будто сгибают металл.

«Вот и всё», — подумал он. — «Меня нет. Я — привидение, которое еще помнит, как дышать».

Он вспомнил, как кричал. Как бил в лёд. Как надеялся. И как всё это исчезло в белом молчании.

Слёзы подступили, но не пролились — высохли, не успев родиться. Он лежал с открытыми глазами, не моргая. Свет фонаря дрожал, плавал по стенам. Где-то внутри он ощутил, как снова сжимается в кулак.

Но кулак дрогнул. И не разжался.

Обессиленный, опустошённый, он провалился в привычный кошмар — падение в белую бездну, отсутствие верха, где нельзя дышать, где всё сдавливает, всё бесконечно. Он падал в себя, в пустоту.

Сознание мягко отступило, оставив после себя тихое согласие.

Очнулся в темноте.

Сначала — тишина. Потом — звук. Далёкий, будто с другой стороны мира. Но реальный.

Гитара.

Фрол замер. Вслушался. Да. Струны. И пение.

Пели у костра. Уютно, неторопливо. Как поют, когда тепло, когда рядом друзья, когда спасательные работы почти закончены.

Где-то там, в живом мире. Над ним.

Этот звук был как поцелуй Иуды — сладкий и предательский.

Он снова мигал фонариком в щель, но люди видят только то, к чему готовы. В их реальности он был мертв, а мертвецы не светят фонариками.

Фрол опустил фонарик. Он почти не светил. Почти не грел. Он лежал в темноте. Снова.

Но теперь — с другим ощущением. Не страхом. Не отчаянием. А как будто жизнь, издеваясь, дала ему последний глоток воздуха — и снова захлопнула крышку.