Дэн Джонс – Крестоносцы. Полная история (страница 43)
Обстановка в осажденном Лиссабоне была чудовищной. Из-за краха государства Альморавидов и усиления марокканских Альмохадов спасательной экспедиции ожидать не приходилось, к тому же король Афонсу обеспечил нейтралитет всех близлежащих городов, либо послав туда войска, чтобы пригрозить им, либо заключив с ними соглашения[440]. Защитники города неустанно устраивали вылазки из трех главных ворот Лиссабона, надеясь прорвать блокаду, но каждый раз с тяжелыми потерями отступали. Сжигание осадных машин всегда было надежным способом обороны, но инженеры позаботились об огнеупорности своих башен — они покрывали их сырыми бычьими шкурами и другими устойчивыми к огню материалами. Единственным эффективным оружием в арсенале горожан оставалась площадная брань. Они, писал Рауль, со стен «насмехались над нами и осыпали нас оскорблениями, объявляя нас достойными тысячи смертей». Крестоносцев подначивали сальными издевками: «Они дразнили нас многочисленными детьми, которые родятся дома в наше отсутствие, и говорили, что жены наши не будут горевать о нашей смерти, поскольку у них будет достаточно внебрачных детей». Они оскорбляли Деву Марию, а божественную природу Христа сделали предметом язвительных теологических спекуляций. «Кроме того, они глумились над крестом у нас на глазах, — писал Рауль. — И плевали на него, и вытирали им мерзость со своих задов, и, наконец, помочившись на него, как на что-то нечистое, они бросили его в нас»[441].
К несчастью для жителей Лиссабона, осадные орудия и камни оказались куда действеннее слов. Решающим, однако, стал тот факт, что еще в начале осады крестоносцы захватили главные склады, где хранились продовольственные запасы города. Осаждающие питались «хлебом, вином и фруктами вдосталь», а все, на что могли рассчитывать горожане, — «объедки, выброшенные с кораблей [крестоносцев] и вынесенные волнами к их стенам»[442]. Когда пришла осень, голод и безнадежность сломили дух защитников Лиссабона. Во второй половине октября крестоносцы нанесли решающий удар, подорвав участок стены длиной в 60 метров. Потом с осадной башни опустили мост на уцелевшую часть защитных сооружений, и все было кончено. 23 октября осажденные запросили мира. Англичане, фламандцы и португальцы чуть было не передрались из-за прав на грабеж, но довольно скоро конфликт удалось уладить. Армия с воодушевлением предалась разбою, в процессе которого не обошлось без убийств. Одной из жертв стал мозарабский епископ Лиссабона, которому перерезали глотку. Затем Афонсу Энрикиш поднял над крепостью свой флаг, центральную мечеть освятили и превратили в церковь, и через два дня поток беженцев поспешил прочь из города в поисках утешения и новой жизни где-нибудь еще в маврской Испании. «Город был взят, сарацины убиты, проданы в рабство или изгнаны, и весь город от них очищен, поставлен [латинский] епископ, построены церкви и рукоположено духовенство», — писал позже хронист[443]. Что ж, это было впечатляющее начало крестового похода, чья главная цель отстояла от места событий на 4000 километров.
С приходом зимы путешествия стали невозможны, и английские и фламандские крестоносцы устроились на зимовку в Лиссабоне в ожидании приветливого весеннего моря и свежего ветра, который перенесет их в Святую землю. Казалось, обстоятельства им благоприятствовали. Осажденная Альмерия, расположенная с другой стороны Пиренейского полуострова, почти одновременно с Лиссабоном сдалась королю Кастилии и Леона Альфонсо VII и его генуэзским союзникам. Новоявленные германские крестоносцы наносили первые, полные праведного гнева удары по прибалтийскому народу вендов. Сицилийский флот покорял мусульманские страны Северной Африки. Рауль, автор истории взятия Лиссабона, размышлял над незавидной судьбой, выпавшей на долю врагов Христа. «Когда мы видим город в руинах и взятую крепость… и когда мы видим их скорбь и плач, мы склонны сочувствовать их бедам… и сожалеть, что бич божественной справедливости еще не опущен», — писал он[444]. Но голос Рауля был гласом вопиющего в пустыне, и сочувствия его было недостаточно. Воины Второго крестового похода продвигались по направлению к Эдессе, и на уме у них было одно лишь божественное возмездие.
Глава 16. История повторяется
Поднялся крик, пронзивший небеса…
1 декабря 1147 года Анне Комнине исполнилось шестьдесят четыре. Свой день рождения она встретила в обители Богородицы Благодатной в Константинополе, в районе Деутерон. Этот процветающий женский монастырь основала еще мать Анны в качестве роскошного привилегированного дома престарелых, достойного женщин византийской императорской семьи. Анна провела там более двадцати пяти лет. В монастырь ее сослал брат, Иоанн II Комнин, в наказание за интриги, которые сестра плела против него после смерти их отца в 1118 году. Находясь, по сути, под домашним арестом, Анна проводила годы монашества с пользой, окружив себя выдающимися учеными, комментаторами «Священного писания» и трудов античных философов. Она и сама им ни в чем не уступала: блестящий историк, Анна серьезно интересовалась грамматикой и риторикой, метафизикой и медициной, читала Платона и Аристотеля и цитировала на память большие отрывки из Библии и Гомера.
Именно в этом монастыре в середине 1140-х годов она принялась за труд всей своей жизни, «Алексиаду» — летопись, которая возвышенным стилем, напоминающем стиль греческих историков прошлого, увековечивала подвиги ее отца. Работая над книгой, Анна опиралась на собственные детские и подростковые воспоминания о годах правления Алексея, на беседы с участниками войн и на документы из императорского архива[445]. Она писала об Алексее и своей матери Ирине, о Роберте Гвискаре и Боэмунде Тарентском, о печенегах с севера, турках с Востока и о крестоносцах — разбойниках и варварах с Запада. Под ее пером оживали призраки мира, одной из немногих живых реликвий которого была она сама.
Трудно себе представить лучшее время для составления такой летописи, чем конец 1140-х годов. Вот как писал другой греческий автор:
Теперь двинулись и кельты, и германцы, и народ галльский, и все другие народы, подвластные Древнему Риму, бритты и британцы — просто весь Запад. Предлогом движения этих народов из Европы в Азию было сразиться с персами, какие встретятся на пути, взять в Палестине храм и посетить святые места; на самом же деле у них была мысль разорить до основания римскую землю и попрать все, что попадется под ноги{106}[446].
Казалось, будто события 1090-х годов повторяются[447].
Племянник Анны, двадцатидевятилетний византийский император Мануил I Комнин тщательно подготовился к прибытию новых крестоносцев. Несмотря на то что армии Конрада и Людовика шли теми же дорогами, что и их предки, намереваясь для начала нагрянуть в Константинополь, а затем двинуться по Малой Азии к Антиохии, существовал один принципиальный момент, отличавший их путешествие от Первого крестового похода, который они так хотели повторить. Первые армии «кельтов» — как называла их Анна — пошли на Восток прежде всего потому, что их туда позвал Алексей. В 1147 году Мануил Комнин никого к себе не приглашал. Крестоносцы явились по собственному почину, и опыт как прошлого, так и настоящего предполагал, что доверять им не стоит. За доказательствами не требовалось далеко ходить, достаточно было взглянуть на западные окраины империи, где осенью 1147 года сицилийский флот Георгия Антиохийского неустанно терроризировал греческие острова: сицилийцы захватили Корфу, похищали с Пелопоннеса женщин-аристократок, чтобы продавать их в рабство, и нагружали свои корабли сокровищами и крадеными реликвиями.
Неудивительно, что Мануил настороженно отреагировал на планы Конрада и Людовика. Император серьезно обновил древние городские фортификации: двойное кольцо стен, построенное еще в V веке при Феодосии II, укрепили, а рвы углубили. На зубчатых стенах развевались флаги, возвещавшие о военной мощи и непревзойденном величии империи[448]. К границам отрядили посланников, которые должны были дождаться прибытия крестоносцев, а затем сопроводить их по Балканам так, чтобы свести возможные беспорядки к минимуму. Мануил писал Людовику: «Когда я узнал, что вы направляетесь в мои земли, я вознес благодарность и рад был об этом услышать»[449]. Он льстил королю, но готовился к худшему.
Рис. 7. Второй крестовый поход (1147–1149 гг.)
Первой явилась армия Конрада. Германский король выдвинулся в путь раньше Людовика, спустился вниз по течению Дуная и пересек границу Византии в конце лета 1147 года. Он привел с собой огромное войско: что-то около пятидесяти тысяч солдат и тьму невооруженных паломников; возглавлял армию цвет немецкой знати, в том числе племянник короля Фридрих, герцог Швабии — будущий Фридрих Барбаросса[450]. Византийский поэт Феодор Продром, демонстрируя привычное сочетание презрения и отвращения, которое люди Востока приберегали для жителей Запада, сравнивал немцев с «гадаринскими свиньями»{107}: нечистыми, демоническими, дикими и одержимыми манией разрушения[451].
Увы, сравнение с утонувшими свиньями страны Гадаринской оказалось вполне уместным. К 7 сентября 1147 года посланники Мануила довели германских крестоносцев почти до самой столицы, и в дороге обошлось без особых беспорядков. Добравшись до места, откуда до Константинополя оставалось два дня пути, крестоносцы разбили лагерь в Хировакхийской долине, которая изобиловала подножным кормом для лошадей и вьючных животных. Через долину протекали две реки. Здесь-то крестоносцев и настигло несчастье. Ночью разразилась жестокая буря, реки вышли из берегов, и поток воды унес с собой множество людей, их скота и имущества. Сводный брат Конрада Оттон, епископ Фрейзинга, так описывал панику, охватившую лагерь: «Можно было видеть, как одни плывут, другие цепляются за лошадей, третьих постыдным образом тащили веревками, дабы вызволить из беды… Огромное множество… было смыто потоком воды, побито о камни и поглощено водоворотами»[452]. Греческий летописец Иоанн Киннам, настроенный менее сочувственно, пришел к такому выводу: «Справедливо можно заключить, что сам Бог наказывал их»{108}[453].